01:56 

Фигурки на доске, джен, драма, главы 1-4

vlad.
Собственно, это всё

Название: Фигурки на доске
Бета: Pasht, Margaret Onixe
Автор иллюстрации: kira1978
Канон: И никого не стало/And Then There Were None
Размер: макси, 29 935 слов
Персонаж: Лоуренс Джон Уоргрейв
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: Биография Л. Дж. Уоргрейва, старательно забытая им самим.
Примечание/Предупреждения: преканон, канонные и неканонные смерти всех персонажей

Глава 1

11 августа 1939 г.

Судья Уоргрейв брезгливо стянул с себя промокшие вещи, затолкал их под кровать. К счастью, шторм, пусть и изрядно утихший, даже не думал заканчиваться. Значит, никто не услышит шум из комнаты, где — как все в этом доме наверняка были уверены — нет никого, кроме давно остывшего трупа с дыркой от пули во лбу.
А еще у него осталось немного времени, пока оставшиеся на острове не обнаружат, что Армстронг исчез, и не...

Интересно, что они теперь сделают? Обыщут дом заново, внимательно присматриваясь к каждому мертвецу и стараясь найти среди них то ли мнимого, то ли, как иногда случалось в сказках, легендах и прочих детских страшилках, «вернувшегося оттуда, откуда не возвращаются»? Нет, вряд ли. В последнее никто из них, записных материалистов, не верит, а до первого им не додуматься, к сожале...
Неужели он и правда подумал: «К сожалению?»
Может быть, может быть. Даже выиграть интересно лишь у достойного соперника. А его бедняги-«солдатики»... С самого начала все было просто, слишком просто. Значит ли это, что под конец его ждет сюрприз? Или они так и будут, сами того не подозревая, следовать его плану: переходить в игре с клеточки на клеточку, пока не услышат финальное «шах и мат» и не рухнут замертво?

А если так, то сейчас они начнут бегать по острову, искать пропавшую «фигурку». Интересно, вдвоем или втроем? Уоргрейв бы поставил на «вдвоем».
После того, что произошло между мисс Клейторн и Ломбардом, тот наверняка относится к ней не просто как к товарищу по несчастью, все силы и способности которого — впрочем, как и свои собственные — надо бросить на то, чтобы переиграть неизвестного убийцу и спастись (но при этом не теряя бдительности и не поворачиваясь лишний раз к нему спиной). Нет, теперь она для него та самая «его женщина», которую этот болван идеализирует и старается защитить от всего... в том числе от нее самой, от ее сущности, от того, что ей нужно, как воздух.
И ведь не скажешь ничего, не объяснишь, насколько проигрышная это позиция; не поделишься опытом.

А значит, скоро на острове останется только один... И придет время озвучить последний приговор — тот, который был вынесен много лет назад, но до сих пор оставался никому не известным.
«Лоуренс Джон Уоргрейв, вы обвиняетесь в том, что...»

***


1874-й

Глаза у миссис Уоргрейв черные, губы алые, а кружева домашнего платья — белые, как снег. Платок в ее руках тоже белый и тонкий-тонкий. Вот сейчас дернет сильнее — и нежная ткань порвется, затрещит, как трещат деревья в парке под напором ветра. А мама обязательно дернет, она всегда так делает — после того как они с отцом запираются в комнате и кричат друг на друга.

— Вы с папой поссорились?
— Все люди ссорятся, — мама постаралась улыбнуться, но алые губы только болезненно искривились, а взгляд стал еще печальнее.
Наверное, она и сама это поняла: встряхнула головой, темные кудри выбились из прически и рассыпались по плечам. А Джонни больше всего на свете захотелось, чтобы ее печаль можно было так же легко стряхнуть. Чтобы мама улыбнулась по-настоящему. У нее красивая улыбка.
— Джонни, я люблю тебя. Очень люблю, очень-очень! Я люблю тебя больше всего на свете. Ты мне веришь?

Когда спрашивают — надо отвечать. Плохо, что ответить можно правильно или неправильно. Если угадаешь — назовут милым ангелочком и обнимут, не угадаешь... Поэтому Джонни часто старался схитрить, не ответить: вдруг не заметят?

— Я хочу сказку.
— На самом деле, дорогой, это всего лишь считалка.
— Это сказка.
— Папе не нравится, когда я тебе ее рассказываю.
— Я хочу!
— И никому не нравится.
— Мне нравится. Хочу. Сказку!
— Будет тебе сказка, не волнуйся. Иди ко мне.

Джонни забрался к маме на колени, спрятался в кольце ее рук, как черепаха в панцире. Мама всегда рядом, с ней ему ничего не страшно. И можно слушать, как в далекой-далекой стране десять маленьких солдатиков один за другим влипают в неприятности — до тех пор, пока не останется только один... Ой, нет — уже никого.
Джонни каждый вечер заставлял маму рассказывать ему эту сказку-считалку, но так и не смог понять, что же с этим, последним, на самом деле случилось. Каждый день мама придумывала что-то новое.
Только ее голос к окончанию считалки всегда становился грустным.

***


1875-й

На белом песке садовой дорожки — красное пятно. Темное, поблескивающее под солнцем. Манящее. Черные волосы распластались по нему змейками. Глаза закрыты, черная полоска ресниц кажется еще темнее из-за бледных, почти белых скул. Из уголка алых губ — алая струйка, и от нее белые розы на кружевном воротнике тоже становятся алыми. На одном рукаве кружева сбились, забрались выше локтя, и на белой руке темнеют крупные, уже начавшие желтеть по краям, синяки — как будто кто-то схватил миссис Уоргрейв за руку и швырнул на песок, точно надоевшую куклу.

Черное, алое, белое... Все как Джонни нравится. Жалко, что не вышло постоять рядом подольше, посмотреть. Все заорали, забегали взад-вперед. Нянька даже глаза ему закрыла потной, противно-мягкой ладонью. «Идем-ка, деточка, не нужно тебе этого видеть!» И увела в дом, а потом и осколок стекла отобрала — большой, красивый, с алыми, похожими на россыпь звезд, точками. Джонни его возле темно-красной лужи подобрал, там еще много таких было.
Дома нянька усадила его в кресло, трясущимися руками вручила паровозик, дрожащим голосом затараторила что-то про старого Макдональда и его ферму, то и дело косясь на выходящее в парк окно, за которым все еще бегали и орали.

***


Потом была длинная скучная церемония и неудобный костюмчик: тесноватый, с давящим горло воротником рубашки.

Отец, с высоко поднятой головой принимавший соболезнования, чтобы потом, закрыв за собой дверь библиотеки, со стоном опуститься в кресло:
— Господи, Анна, но почему?! Зачем, как ты могла?! Как ты могла оставить меня?!

Джонни замер, постарался спрятаться, слиться с портьерой. Тогда он еще не знал, что некоторые душевные порывы люди предпочитают скрывать от всех, даже от самых близких... Не знал, но чувствовал, что делает что-то неправильное, ужасное даже — стоя здесь и наблюдая за отцом.

К счастью, тот, даже заметив сына, не рассердился и не вспылил. Сказал только:
— А-а, это ты? Давай-ка... сходи погуляй, что ли. — И уже громко, в сторону двери: — Мисс Макнайт, уведите Джона в его комнату. Как он вообще оказался здесь, в библиотеке? К тому же один? — Это уже сердито, когда нянька (встревоженная, как заметившая коршуна курица) оказалась на пороге.

***


Джонни ушел, только не в комнату. Сбежал в сад, в самую его глубину, куда его никогда не водила мисс Макнайт, зато там было здорово прятаться — одному или с мамой. Теперь мамы нет, значит, придется одному.

Осы свили гнездо еще в начале лета, и теперь кружили возле него, то заползая внутрь, то срываясь и улетая. Обычно они не обращали внимания на людей, но раньше Джонни никогда не приближался к серому «веретену», прилепившемуся к стволу старого дерева. А вот теперь подошел, осторожно провел пальцами по его шершавой поверхности. Давно хотелось, но мама не позволяла. Говорила разное — так же запутанно и непонятно, как рассказывала о солдатиках из считалки. Иногда — что осы могут разозлиться и искусать его так, что он умрет. А иногда — что гнездо нельзя трогать, потому что от этого может испортиться розовый осиный мед, который хранится внутри, в самом тайном месте. Но ведь если совсем недолго потрогать — ничего не случится?
И Джонни решился: приложил к серому кокону ладонь. Там, внутри, что-то подрагивало, гудело и шевелилось. Жило.
Одна оса уселась совсем рядом с его рукой, еще несколько вились перед лицом. Джонни показалось, что их гудение из монотонного и несколько скучного стало сердитым — будто они очень хотели прогнать его. «Вон отсюда, убирайся в свою комнату — слушать глупую мисс Макнайт и играть в дурацкие игрушки!»
Хорошо, он уйдет. Но только тогда, когда узнает, есть ли внутри тот самый волшебный осиный мед, о котором говорила мама. А если нажать посильнее — так, чтобы пробить пальцем стенку? Она же не очень толстая, правда?

Джонни, не раздумывая, смахнул со щеки осу. Видно, слишком сильно: та упала в траву, задергалась, стараясь повернуться и расправить примятые крылышки. Он присел рядом, гадая, получится у нее или нет. Но узнать не успел: другая с размаху ткнулась в руку острым жалом. Джонни вскрикнул от боли, из глаз сами собой (он и не собирался рыдать, честное слово!) брызнули слезы.

***


Доктор потом сказал, что ему повезло: еще пара-тройка укусов — и никто бы уже ничего не смог сделать.

А так Джонни только пролежал неделю в кровати, ожидая, пока пройдет жар, а распухшие руки и лицо примут прежний вид. Лежал, вспоминая, как сжал укусившую его гадину в ладони и снова вскрикнул: она напоследок впрыснула ему еще порцию яда. Как он бежал к дому, а за ним летело... как ему показалось, целое облако злобно гудевших тварей. Как бросился к мисс Макнайт и... Кажется, больше он ничего не помнил.

Хотя нет.
Потом, когда его наконец-то оставили одного, он заглянул под подушку. Раздавленная оса все еще лежала там. Никуда не делась, пока все бегали вокруг, обтирали его чем-то холодным и поили кислой водой. Было так странно смотреть на клейкое месиво, оставшееся от яркого полосатого тела. И не верилось, что он сам это сделал. Было что-то необычное, завораживающее в этом превращении одного в другое. Красивого — в уродливое. Живого — в мертвое.

И очень хотелось попробовать снова.


Глава 2

8 августа 1939 г.

— Прошу к столу, господа!
Уоргрейв знал, что в письме, оставленном для дворецкого, Роджерса, таинственный мистер Оним точно указал, на каком месте каждый из гостей должен сидеть. Но нет — мисс Брент заставила беднягу Роджерса усадить ее рядом с Макартуром — им надо было закончить начатый еще в гостиной разговор.
Уоргрейв нахмурился: плохой знак, когда планы нарушаются с самого начала. С другой стороны, пока не случилось ничего серьезного: все гости здесь, все рассаживаются за столом, преисполненные любопытства: что ждет их на этом острове? Что ж, скоро они все узнают.

А еще не стоит забывать, что все приготовления закончены, фигуры расставлены. В том числе и фигура ферзя. Он может ходить в любом направлении, на любое расстояние, но (так же, как и другие, менее ценные фигуры) не может ни взлететь над шахматным полем, ни выйти за его пределы, ни повлиять на чужие ходы.
«Вы просто фигура на доске, ваша честь. Так сыграйте достойно свою партию».

Уоргрейв улыбнулся своей новой соседке, мисс Клейторн, в который раз удивившись, как же она не похожа на свое фото в газете. От неулыбчивой, неприятной девицы, которую он там увидел, мисс Клейторн отличалась... да решительно всем!
Впрочем, ему ли не знать, как порой обманчиво первое впечатление.

***


1880-й

Нога у Джима, садовника Уилбертон-Холла, была только одна, зато пальцев на ней — целых шесть. «С запасом», — как он всегда посмеивался. Только смех у него был не веселый, а жутковатый, как будто ветер в трубе завывает. И улыбка не лучше — кривая, на гримасу похожая. Может, потому садовник и улыбался редко, чаще ходил мрачный и насупившийся.
Дети при виде него с визгом разбегались, да и взрослые, как Джону иногда казалось, с трудом от этого удерживались. Сам же он часто наблюдал, как Джим выдергивает траву, подстригает кусты и деревья, ставит капканы на расплодившихся в этот год зайцев или раскладывает приманки для ос. Джон хорошо помнил, что именно Джим уничтожил то гнездо, в котором жили покусавшие его твари. Видел, как садовник, завернувшись в старое пальто и намотав на голову плотную сеть, снял с дерева серый кокон и утопил в ведре с водой, в которую добавил какого-то белого порошка.

Что это был за порошок — Джон решился спросить только два года спустя, когда осы снова завелись в усадьбе.
— Циянид, — шепотом, будто рассказывал что-то секретное, ответил садовник. — Осы с него сперва точно пьяные становятся, а потом только издыхают. А человеку вот такой капельки хватит, — Джим одним ногтем прочертил линию посередине другого, такого же желтого и расслоившегося. — И все, кранты... конец, тоись, настанет, и шагу ступить не успеет. Так что мы его на самый распоследний случай оставим, если уж совсем ничего не поможет.

Помогать им должны были смазанные патокой ленты, разложенные на подоконниках и подвешенные к водостокам. Осы, слетавшиеся на сладкое, прилипали к ним и потом долго елозили лапками, извивались, стараясь освободить намертво увязшие крылья. Джим выбрасывал ленты на компостную кучу, а Джон потом приходил, смотрел, как желтые полосатые тельца одно за другим перестают шевелиться, замирают — пока никого не останется. Он точно знал — так и должно быть, так всегда бывает: в самом конце не остается никого. И липко-паточные ленты его ни разу не подвели.

***


— Дорешали, Джон?
Мистер Миллер поднял взгляд от газеты, в которую смотрел уже давно, решая, на какую лошадь будет ставить в следующую субботу.
— Я почти закончил. Еще две задачки...
— Ты не спеши, не спеши, — он снова спрятался за газетой. — Ученье, Джон, дело такое — суеты не терпит.
Джон и не спешил. Аккуратно перевернул страницу книги, спрятанной за учебником математики. Все задачки — даже ту, хитрую, с первого взгляда выглядевшую трудной, а потом оказавшуюся проще некуда, он решил еще полчаса назад. И теперь увлеченно следил за тем, как люди лорда Гленарвана пересекали Патагонию по тридцать седьмой параллели. На последние страницы специально не заглядывал, хоть и очень хотелось. Но тогда уже не выйдет каждую минуту волноваться! Хотя Джон был почти уверен, что отважного капитана Гранта спасут. Ему ведь уже повезло: запечатанное в бутылку письмо не пропало, нет. Его вытащили смелые, хорошие и неравнодушные люди. Интересно, сколько шансов было, что выйдет именно так? Вот бы подсчитать! Пожалуй, для этого стоило изучать математику — даже когда учителю нет дела до твоих успехов.

Мистер, вернее, герр Миллер появился в поместье год назад, после того, как уволилась мисс Виланд, гувернантка. Почему она это сделала, Джон так и не понял, хотя слышал однажды, как та жаловалась отцу. Называла его, Джона, «странным мальчиком». Неужели потому, что он терпеть не мог складывать числа и аккуратно выводить в тетради буквы, предпочитая взахлеб читать о дальних странах и приключениях — воображая себя то потерпевшим кораблекрушение, доверяющим запечатанной бутылке свою последнюю надежду на спасение, то самим спасателем?
Хотя... нет.
Кажется, она говорила о другом?

— Только не подумайте, что я жалуюсь, мистер Уоргрейв. Ваш сын — необыкновенно умный мальчик, хотя и не без недостатков. Но порой его вопросы пугают меня. Такое чувство... — она запнулась, и отец ободряюще улыбнулся:
— Да, мисс Виланд?
— Иногда мне кажется, что он будто нарочно выискивает в окружающих плохое. Нет, я правда не жалуюсь, — быстро поправилась она. — Но эти его вопросы... «А они чем-то вредят людям? А кому-то другому? А друг другу?» Джон спрашивал об этом, когда я рассказывала ему о земноводных.
— Так все эти жабы и правда мерзкие, — усмехнулся отец. Но мисс Виланд осталась серьезной:
— И то, что он постоянно крутится возле садовника, меня тоже тревожит. Чему только может научить ребенка этот ужасный человек?
Они завернули за угол, и дальнейшего разговора Джон не услышал. Что же касалось того, чему его мог научить садовник...

***


Скрутить из плотной бумаги воронку, засунуть ее поглубже в бутылку, в которой на донышке плескалось пиво — странное, вонявшее чем-то кислым, гнилостным...
— А они точно прилетят?
— Точно. И внутрь полезут. А кто б на дармовое пиво бы не полез?
Сам Джон точно бы не стал его пить. Один раз попробовал, долго потом плевался. И что взрослые находят в этой гадости?
— Оно горькое.
— Ничего, мы варенья добавим. Скорее забродит, а осам такое только и подавай.

Осы и правда слетались к подвешенным на деревья бутылкам, соскальзывали внутрь, а выбраться наружу уже не могли. И снова можно было смотреть, как они постепенно затихают там, внутри. Чудо превращения. Непостижимое, но такое манящее таинство смерти.

***


Однажды мисс Виланд застала его за наблюдениями и, кажется, расстроилась.
— Неужели вам их не жалко?!
Он пожал плечами:
— Нет. Они же злые и гадкие. Когда я был маленький, я чуть не умер из-за них. А теперь они умирают. Они это заслужили, так будет честно!
— Почему вы считаете, что можете решать, кто достоин жизни, кто нет? Неужели вы забыли, Джон, что подобное право есть лишь у... — Мисс Виланд ахнула и со всего размаху хлопнула себя по плечу, раздавив большущего, уже успевшего напиться крови, комара.
— Вы сейчас решили за комара, — заметил Джон.
— Это совсем... совсем другое. — Ему показалось, что она смутилась. — Не представляю, как вам объяснить. Надеюсь, что с возрастом вы сами поймете разницу.
Все-таки смутилась. И наверняка расстроилась. Джону тоже стало не по себе: мисс Виланд была доброй и хорошей, и он терпеть не мог ее огорчать. И теперь он надеялся, что и правда скоро вырастет и все поймет. Взрослые же все знают?

Солнечный луч скользнул по бутылочному стеклу, за которым медленно подыхали попавшиеся в ловушку осы. Отразился от него — так же, как тогда, давно, отразился от подобранного возле красной лужи осколка.

Об этом Джон тоже узнает, когда вырастет. Что случилось тогда, в тот день? И, кстати, что случилось с последним солдатиком? Джон уже успел расспросить всех вокруг, но ответа не добился. Мамину считалку знали только садовник, мисс Макнайт и мисс Виланд. Первые двое считали, что солдатик повесился, гувернантка — что он женился. Так кто же из них прав? Или это почти одно и то же?

***


Мисс Виланд уволилась осенью, сразу после очередного отъезда отца. А за день до этого Джон слышал, что она плакала в его комнате и о чем-то его просила. Голос отца звучал ласково, успокаивающе — с такими же интонациями он утешал Джона, когда тот падал и набивал шишки. Может, она тоже упала откуда-то?

К разговору Джон не прислушивался: все ждал, чтобы она поскорее ушла, тогда он смог бы тоже проститься с отцом. Но так и не дождался, заснул прямо на полу в коридоре, а проснулся уже утром, в своей комнате.

***


Потом была зима и много-много безделья. Дни Джон проводил в библиотеке, а вечера — слушая разговоры прислуги и сказки мисс Макнайт. Сказки были страшные: о всякой нечисти, которая убивает или забирает с собой непослушных детей. Плохих детей, «совсем не таких, как наш ангелочек Джонни».
Да, он не плохой. Ему совершенно нечего бояться.

Потом появился мистер Миллер. В отличие от своей предшественницы, он ничего от воспитанника не требовал. Задачки задавал такие, которые они с мисс Виланд еще два года назад решали. От скуки Джон сам пролистал учебник вперед и — неожиданно для себя — увлекся. Оказалось, что, если учиться не заставляют — это может быть даже интересным.

Весной, когда снег на дорожках почти растаял, а по их сторонам потемнел, стал серым и тяжелым, вернулся отец. А вместе с ним — прогулки в парке (вдвоем или с кем-нибудь из заглянувших на огонек соседей) и волшебные истории о дальних странах. А еще вечера, нарядные гости, счастливые лица вокруг. Вместе с отцом вернулся праздник.

***

Уинстон Кеннет Уоргрейв, он же — капитан Уоргрейв и хозяин прекраснейшего Уилбертон-Холла, — был еще молод (что такое тридцать два года для мужчины?), богат и красив. Завидный жених — так считали и кружившиеся по залу девушки, в своих красивых платьях похожие на свежесрезанные розы, и их матери. Желанный для многих, почти идеальный... Если бы не один недостаток.

«Недостаток капитана Уоргрейва» расхаживал по бальному залу, вежливо здоровался с гостями. А гости с улыбкой приветствовали его. Довольно высокий для своих... сколько же ему уже исполнилось? Сероглазый и светловолосый (очень похожий на отца), одетый в уже коротковатый смокинг. «Боже, как быстро эти мальчишки растут!» — недавно огорчалась мисс Макнайт.

«Детей должно быть видно, но не слышно» — еще одна из ее любимых фраз. Возможно, именно поэтому никому не было дела до того, что сам Джон слышал всё.

***


— Говорят, он привез ее из Индии. — Это леди Корбетт, мать Шарлотты Корбетт.

Платье у Шарлотты розовое, а Джон розовый цвет всегда терпеть не мог. И потому надеялся, что отец не обратит никакого внимания на эту девушку. А вот ее матери очень хотелось, чтобы обратил. Поэтому она — на всякий случай, конечно же — выспрашивала о нем тех, кто не против посплетничать. Выспрашивала о состоянии (а вдруг он его давно промотал и теперь только и ждет возможности удачным браком поправить дела?), о военной карьере... О первой жене.

— Так это правда? Она действительно выросла далеко от нашего туманного Альбиона?
— Меня бы это не удивило, — ответила ей мисс Глэсси. Она даже старше леди Корбетт, но дочери у нее нет. И мужа никогда не было. Неужели ей тоже нравится отец? — Жуткие колониальные нравы — они во всем. В том числе сказываются на воспитании девушек. Слишком много свободы, слишком мало дисциплины. Настоящая англичанка никогда бы так не поступила.

Леди Корбетт наморщила лоб — наверняка чтобы облегчить себе такое непривычное занятие, как размышления. Помогло: и минуты не прошло, как она выпучила глаза и сдавленным шепотом спросила:
— Но... Я думала, миссис Уоргрейв... это же был несчастный случай?
— Когда женщина нашего круга падает из окна прямо под ноги своему трехлетнему сыну — это никак не назовешь счастливым случаем. Но надо быть редкостным глупцом, чтобы верить в непреднамеренность этого события. Нет уж, вина этой женщины для меня очевидна. И — да простит меня Господь! — она заслужила такой исход. Бедняга Уинстон... Надеюсь, ему еще улыбнется удача: найдет себе более подходящую пару. Настоящую англичанку, для которой достоинство и верность долгу — не пустые слова.

Леди Корбетт поджала губы. Кажется, ей уже не хотелось, чтобы ее дочь стала той самой «подходящей парой»? Чтобы она вошла в такое странное семейство: роковой красавец, чья первая жена погибла при неясных обстоятельствах... Конечно, прямо никто ничего не скажет, но сплетни, сплетни! И еще этот... «недостаток». Нет уж, подобное не для чистой и невинной девицы! Впрочем, это не помешало ей ласково потрепать «недостаток» по голове.
— Вы же юный мистер Уоргрейв, правда?
— Да, миледи.
— И сколько вам лет?
— Восемь... Вернее, почти восемь. — Отец всегда уважал точность, и Джон старался не отставать от него.
— Значит, вы скоро отправитесь в школу?
— Через пять лет, миледи.
— Только через пять лет? — нахмурилась она. — Впрочем... Благодарю вас, мистер Уоргрейв, можете идти.

И Джон ушел — чтобы уже привычно стать видимым и неслышным. И жадно слушать самому; в том числе о той, от которой в памяти остались только белые кружева пышного воротника и странная то ли сказка, то ли считалка. «Десять солдатиков решили пообедать...»

— Прошу к столу, господа! — объявил дворецкий, подводя черту под присутствием Джона в компании взрослых. Детям за столом делать нечего.

«Множество солдатиков решили пообедать, — с усмешкой подумал он, закрывая за собой дверь. — А забавно было бы, если б кто-то из этих...» Представил себе леди Корбетт... нет, лучше мисс Глэсси. И тут же вздрогнул: нет-нет, нельзя даже думать так! Никто из них не должен навсегда остаться за этим празднично сервированным столом! Только те, кто по-настоящему виновен, заслуживают смерти.

Мать была виновна — только сейчас Джон ясно понял это. Так же, как ужалившая его оса, или те жуки, которых они с садовником собирали с зеленых стеблей, относили на дорогу и сжигали. Она была виновна в том, что так и не стала настоящей англичанкой. Да, только так можно было объяснить алое пятно на белом песке садовой дорожки, алые цветы на белых кружевах воротника. И — почти наверняка — темные синяки на белой руке.


Глава 3

8 августа 1939 г.

Конечно, он знал, что будет нелегко.
Одно дело, когда от подсудимого тебя отделяет множество преград — как физических, вроде высокого деревянного барьера, так и статусных. Что может быть общего между судьей Королевского суда и каким-нибудь мельником, придушившим по пьяни жену?

Сейчас все сидели за одним столом. Близко, чересчур близко. Настолько, что не понять, хватит ли у него сил исполнить задуманное. А что, если всегда свойственная ему сентиментальность, до сих пор если и поднимавшая голову, то легко отступавшая под напором логики и здравого смысла, теперь сыграет с ним злую шутку? Что, если он слишком привяжется к кому-либо из этих... фигурок? А что, если среди них окажутся невиновные?

Впрочем, об этом он уже думал. Те, кто действительно совершил преступление, поведут себя совсем иначе, услышав обвинения в свой адрес. Не так, как несправедливо оклеветанные. Лица этих людей расскажут ему правду — даже ту, которую скрывали много лет и надеялись, что никто ни о чем не догадается. На их лица Уоргрейв и будет смотреть, а уж потом, с высоты своего опыта, вынесет окончательное решение. Опыта у него предостаточно. Вспомнить хотя бы Эвиса... Или Ситона, Паттерсона. Они тоже пытались скрывать, пытались играть — с ним, с присяжными, с доверчивой публикой. Но судья Уоргрейв никогда не ошибался.

***


— Значит, вы преподаете в женской школе? Учите девочек разумному, доброму... или чего сейчас общество ждет от настоящих англичанок?
Вера Клейторн улыбнулась:
— Учу их играть в хоккей. К моему удивлению, в агентстве решили, что этих навыков достаточно, чтобы устроиться секретарем. А мне была очень нужна работа на лето. И вот я здесь.
— Так вот кого мне следует благодарить за удовольствие беседовать с вами.
Снова улыбка — счастливая, признательная. Взгляд из-под ресниц. Давно же на него так не смотрели. Лет семь? Нет, скорее, восемь.

Разговаривать с мисс Клейторн было интересно, а улыбаться в ответ на ее улыбки — приятно. Любезная, умная, увлеченная. И очень, очень красивая. Темные волосы, темные глаза. Не слишком распространенный в Англии типаж. К счастью для него — не слишком. Он вежливо поблагодарил за ее помощь там, на лестнице. Она так же вежливо ответила, что не за что и любой бы на ее месте... Рассказывала о своей работе в школе — кажется, ей нравилось то, что она делала?

Краем глаза поймал ревнивый взгляд Ломбарда, одного из самых молодых гостей острова. И едва сдержал улыбку. А ведь и правда: кто бы мог подумать, что юная и прекрасная женщина может предпочесть старика такому красавцу? Неудивительно, что красавца это задело!

Зато удивительным было другое: насколько его самого... задело. Откуда это дурацкое чувство, что он знает мисс Клейторн всю жизнь, а может, и еще дольше? Откуда желание, чтобы именно она оказалась невиновной? Чтобы юноша, который, заливая свое горе неразбавленным виски, рассказал случайному попутчику историю гувернантки-убийцы, все-таки ошибся. Чтобы они с мисс Клейторн, только что переглянувшиеся и одновременно улыбнувшиеся в ответ на очередную пафосную фразу мисс Брент, не разочаровались друг в друге. Чтобы это не оказалось жестокой шуткой, которую напоследок подкинула ему судьба. Или ее подкинула сама жизнь, так и не раскрывшая ни одну из своих тайн? Например, чем она руководствуется, сталкивая друг с другом людей; мгновенно связывая их прочнейшими нитями взаимных симпатий и антипатий и так же легко, будто играючи, эти нити обрывая?

***


1885-й

В школе ему не понравилось сразу. И он там почти никому не понравился. С первого дня, с первой минуты.

Хотя нет — сама школа, спрятавшаяся за глухим забором, среди высоких деревьев старинного парка (поверить невозможно, что совсем близко от шумного, суетливого Лондона есть такие места) показалась Джону даже красивой. Он уже представлял, как будет читать в тени этих деревьев — может быть, даже не один, а с верным другом. У всех настоящих героев есть верный друг, а он чем хуже?


Даже сидеть рядом с отцом на жесткой деревянной скамейке, ожидая, когда откроется дверь в кабинет директора, ему понравилось: казалось, что за этой дверью путь в совсем другую — взрослую или хотя бы почти взрослую — жизнь. А потом их пригласили зайти.

Директором оказался высокий старик, представившийся Малкольмом Эбнером. Джону представился. Отцу он только приветливо кивнул и сказал:
— Наслышан о ваших подвигах в Африке, Уинстон. Всегда радует, когда удается вырастить полезных членов общества... даже из посредственностей.
Отец густо покраснел. Джону очень хотелось спросить его, кого директор так назвал. Не его же? Тогда бы отец вспылил, а не спокойно, ровным голосом поблагодарил этого типа? Но отец специально всю дорогу напоминал, что говорить будет можно, только когда к нему обратятся, и Джон прикусил язык.

Эбнер не спеша распечатал протянутый отцом конверт.
— Лоуренс Джон Уоргрейв, — прочитал задумчиво, будто подозревая, что его хотя обмануть и вместо наследника одной из известнейших семей, чьи предки учились в этой школе уже не одно поколение, отправить туда какого-нибудь мальчишку с улицы.
— Мы зовем его Джоном, — сказал отец, но директор только нахмурился.
— Здесь ему придется забыть и о домашних привычках, и о детских кличках. Мистер Лоуренс Уоргрейв! — повысил голос мистер Эбнер, явно обращаясь к нему. Значит, можно ответить?
— Что?
— «Что?» — передразнил мистер Эбнер, на редкость противно усмехнувшись. — Во-первых, когда к вам обращается преподаватель, следует встать. Во-вторых...

В его речи было и «в-третьих», и «в-четвертых», и, кажется, даже «в-сотых». Говорил директор долго, но Джон перестал слушать еще на «в-шестых».
Неужели его будут звать здесь правильным, главным, но совершенно чужим именем «Лоуренс»? Неужели здесь и правда бьют учеников — палкой и розгами? И неужели отец, узнав обо всем этом, все равно оставит его здесь?

— Ты же не оставишь меня здесь? Папа? — все-таки не удержался он, когда они с отцом вышли из кабинета.
— Джонни... Вернее, Лоуренс... Лори, не глупи. Здесь учился твой дед, прадед. Я, наконец. Конечно, поначалу будет трудно, — отец поморщился, наверняка вспомнив свое собственное «трудно». — Но трудности закаляют характер, а ведь именно это и нужно настоящему мужчине?

Лоуренс, бывший Джонни, только кивнул. В горле застрял тугой, противный комок, и было страшно, что стоит сказать хоть слово — и он распадется на миллион слезинок; они хлынут из глаз, и тогда отец разочаруется в нем совершенно. Лучше уж молчать. Молчать и не признаваться, что сейчас ему вовсе не хотелось становиться настоящим мужчиной. Он хотел домой.

***


Мальчишек-первокурсников оказалось десятка два. За обедом — торжественным, в присутствии учителей и родителей — Лоуренс настороженно присматривался, стараясь угадать, какие они — будущие одноклассники? До сих пор он редко общался с другими детьми: с ровесниками было скучно, старшие относились снисходительно и не спешили принимать в компанию. А теперь все будет по-другому. Осталось понять, хорошо это или плохо.

***


Отец уехал домой на следующее утро. За это время Лоуренс успел познакомиться с соседом по комнате: тощим и хилым очкариком, вместо тринадцати лет выглядевшим едва ли на десять.

— Леонард Фредерик Валтасар Ковентри, — протянул руку тот.
— «Валтасар»? — не удержался Лоуренс. Тот густо покраснел.
— Ну... у меня немного странные родители. Но ты можешь звать меня просто «Лео». Меня так дома зовут. Я знаю, тут так нельзя... — кажется, Лео совсем растерялся, и Лоуренс поспешил его успокоить:
— Мне плевать, что тут можно, что нет. Ты — Лео. А я... — и задумался. Очень хотелось, чтобы хоть один человек продолжал называть его привычным «Джонни» или хотя бы «Джон». Но, сколько не цепляйся за старое и дорогое... Так может, совсем не цепляться? — Я Лоуренс Джон Уоргрейв. Или, — он вспомнил, как назвал его отец, объясняя, почему следует остаться здесь, в школе. Одному. — Или просто «Лори».

До самого вечера они проболтали. Лео, как и Лоуренс, любил книги о дальних странах и путешествиях. Историй о преступлениях, убийствах и мудрых сыщиках, легко докапывавшихся до истины, Лео не читал, но не могло же у них быть все одинаковым? Лоуренс вот тоже никогда не интересовался выращиванием папоротников, а ведь, по словам Лео, это одно из интереснейших занятий.
К тому времени, когда по коридору прошел слуга, приглашая всех на ужин, тяжелое впечатление, оставшееся от встречи с директором, почти развеялось.

В столовой Лоуренс успел и усесться за стол, и подвинуть к себе тарелку, а Лео все еще стоял рядом, рассматривая высокие витражные окна. Но вот он, наконец, не глядя опустился на стул и... оказался на полу под громкий смех мальчишек постарше.

— Эй, раззява! Ты что, пришел сюда летать, а не есть? Тогда, может, отдашь мне свою тарелку? — Больше всех старался высокий рыжий мальчишка.
Лео наверняка не привык к такому обращению. Еще бы — он тоже всю жизнь носа никуда не высовывал без родителей и прислуги. Вот он сглотнул, вытер выступившие на глазах слезы. Еще немного — и совсем разревется. Лоуренса будто пружиной подбросило.
— Эй, оставь его в покое!

Потом, ночью, съежившись на неудобной кровати под тонким одеялом, Лоуренс вспомнил все, что произошло. А тогда... сам не понял, как тоже оказался на полу. Из глаз лились слезы, из носа, в который вцепился вредный мальчишка, тоже лилось. Как подумалось перепуганному Лоуренсу — кровь. Ничуть не бывало, просто слезы вместе с соплями. Как он узнал позже, вредный паршивец — второкурсник, представившийся Найджелом Уитни, — старался не оставлять следов.

— Не надо было тебе вмешиваться, — сказал Лео уже в комнате.
— Что, лучше было стоять и смотреть?!
— Лучше. Тогда бы хоть досталось не обоим. А так...
— Я всегда считал, что настоящие друзья всегда вмешиваются, чего бы им это ни стоило, — упрямо стоял на своем Лоуренс.
— А мы друзья? — Лео смотрел неверяще, почти испуганно.
Лоуренс задумался. С одной стороны, он как-то не так представлял своего друга. Кем-то... более сильным, что ли. Похожим на Роберта Гранта из его любимой книги. А с таким, как Лео, в путешествие не отправишься. Но... зато с ним можно поговорить о всяком интересном! Так что... почему бы нет?
— Да, — твердо ответил Лоуренс. Протянул руку, и Лео осторожно пожал ее. — С этой минуты. И на всю жизнь.

***


О соседе по комнате Лори рассказал отцу. Коротко: только имя и откуда приехал. Отец в ответ пробормотал, что очень надеется, что они подружатся. Лори и сам очень на это надеялся.

Про Найджела Уитни и происшествие за ужином упоминать не стал. О том, что в школе сыну придется столкнуться с трудностями, отец наверняка и так знал. А значит, подробности не нужны.

***


Каждую ночь Лори придумывал письма к отцу. Рассказывал, как ему плохо в школе, умолял забрать его домой. Обещал, что будет учиться сам, с учителями, в деревенской школе вместе с грубыми, неотесанными детьми фермеров. Где угодно, только не здесь!

Учеба оказалась местами скучной, местами невыносимой. Никого здесь не интересовало, что думают ученики — потому что все должны были думать одинаково, именно так, как предписано учеными мужами, тратившими свое драгоценное время на полнейших болванов, стараясь сделать из них «настоящих англичан, джентльменов и гордость нации».

«Гордость» постарше демонстрировала друг другу следы от наказаний, а побывавшие в карцере шепотом делились страшными историями о тех, кому не удалось дотянуть в этом ужасном месте до утра. Младшие старались держаться от них подальше, чтобы не стать жертвами жестоких шуток, и постоянно тряслись от страха.

Сам Лоуренс до ужаса, до ночных кошмаров боялся порки, карцера, постоянных унижений... но чем дальше, тем яснее понимал, что выдержит все, что выпадет на его долю. Он — настоящий мужчина, англичанин, гордость нации.

***


И, как у многих героев, у него уже был друг. Они с Лео вместе делали уроки. Если было время — объясняли друг другу непонятное, а если глаза давно слипались от усталости — просто подсовывали свою тетрадь, предлагая списать. Взахлеб читали и спорили о прочитанном. Вместе удивлялись, как быстро растет папоротник, горшок с которым Лео прятал на окне за занавеской.

Друг рассказывал о своих родителях, уже много лет живших в разных концах огромного фамильного замка и общавшихся между собой исключительно письмами или через прислугу.
Джон тоже рассказывал об отце. Сначала — только о нем. Но как-то зимним вечером, когда они, чтобы хоть немного согреться, сидели в кресле, к счастью, до сих пор вмещавшем их обоих, решил поделиться своей главной тайной. Вернее, одной из тайн.

— Мама выпала из окна, когда мне было три года. Это был несчастный случай, — быстро добавил он, чтобы у друга даже подозрений не возникло, что это не так. Но Лео спросил вовсе не о том, чего Лори боялся.
— Ты по ней скучаешь?
Он не знал, что ответить. Мать он почти не помнил. Разве что об окончании считалки до сих пор хотелось спросить? И еще о том, что именно произошло в тот день.

Еще он не стал рассказывать, что давно, много-много лет, его тревожит необъяснимая тайна смерти. О своем желании снова и снова видеть, как жизнь покидает тело. Как оно, только что такое прекрасное, настоящее, коченеет. Как останавливается взгляд, бессильно разжимаются руки... Ничего не стал говорить о том, что сам хотел бы стать причиной такой перемены. Чтобы по его воле оборвалась чья-то жизнь... Нет, не «чья-то»! Только жизнь кого-то злого, опасного, гадкого! Жизнь преступника. Об этом Лори не стал говорить лучшему другу. Не каждой тайной стоит делиться даже с близкими.

В остальном же все у них было, как в книгах: «дружба навсегда, родство душ, спина к спине у мачты». Правда, в книгах это выглядело куда красивее. Наяву же стоило отказаться от глупого героизма... по крайней мере, до тех пор, когда будешь уверен, что он не обернется новым унижением.

***


Труднее всего оказалось «не вмешиваться». Стоять рядом и молчать, глядя, как старшеклассники во главе с Уитни доводят всех, кто не может постоять за себя. Как этот гад доводит Лео, лучшего и единственного друга. Просто молчать — хихикать над этим, как это делали остальные, Лоуренс не стал бы даже ради спасения своей жизни.

Потом он понял, что «вмешиваться» можно по-разному. Можно, к примеру, решить пару задач за третьеклассника, капитана команды по регби — с условием, что тот будет охранять их с Лео. Можно написать сочинение за другого...
Теперь Лоуренс снова учился «наперед», самостоятельно проходя темы для старших классов. А куда деваться: защитить их с Лео могли или мускулы, или мозги. Так стоило правильно использовать последнее: или чтобы добиться расположения тех, кто сильнее, или чтобы настроить их против своих обидчиков.

Однажды он выдрал несколько страниц из доклада по биологии, над которым Чарли Гордон, одноклассник Уитни, работал месяц. А потом, когда тот, злой после наказания, искал виновника, Лоуренс подсунул их их в одну из книг Уитни — да так, чтобы Гордон точно заметил.

Вмешиваться в свою и чужую судьбу можно по-разному.

***


Первое письмо домой Лори написал два месяца спустя. Начиналось оно вежливым приветствием и сообщением, что у него все в порядке. Потом он долго и многословно (на четырех страницах) рассказывал о преподавателях, предметах и своих успехах в них. Подробно и обстоятельно, не отвлекаясь на всякие глупости вроде «нравится — не нравится». Как и велел учитель словесности, уверявший, что умение описывать происходящее необходимо каждому и что этот навык оттачивается именно так. Заканчивалось письмо не привычным когда-то «Целую, Джон», а — опять же правильным! — «Ваш Лоуренс Дж. Уоргрейв».

Глава 4

8 августа 1939 г.

Они все были виновны.
Все, без исключения.

Голос с пластинки называет имя... Быстрый взгляд на того, до кого добрался таинственный обвинитель. Впрочем, опасаться нечего: на него в этот момент смотрят все. С удивлением: надо же, и вы, господин генерал... благочестивая леди... примерная, старательная секретарша... о, даже вы, ваша честь! Все смотрят на очередного беднягу, но только один человек в комнате жадно впивается взглядом, стараясь не упустить ничего: ни поджавшихся или искривленных в усмешке губ, ни дрогнувших ресниц, ни порозовевших щек.

Только один читал по этим неуловимым движениям, как читают давно знакомую книгу: быстро, без запинки, каждый раз успевая до того момента, когда искренние чувства сменятся показательным возмущением.
Стыд. Вопреки утверждениям глупых журналистов, считавших, что преступники с рождения лишены совести, большинству людей стыдно за совершенные проступки.
Отчаяние. А ведь и правда: они надеялись, что их тайны так и останутся таковыми, что никто не полезет в давно рассохшиеся шкафы, чтобы погреметь костями забытых скелетов.
И, конечно же, страх. Страх разоблачения — сколько раз ему приходилось это видеть!

Мисс Клейторн тоже была виновна. Только увидев ее лицо, перехватив взгляд, не убедиться в этом было невозможно. Только верить все равно не хотелось. Несмотря ни на что — не хотелось. До чего же глупой была затея с этим ужином! И как Уоргрейву сейчас не хватало возможности спрятаться от этих девятерых за привычным барьером. Ладно, только от одной — растерянной, почти убитой открывшейся всем правдой. Уже успевшей выбрать в защитники именно его — того, кто уж точно не сможет ничем ей помочь.

***


1888-й

Каникулы Лори всегда проводил дома. Почти всегда.

Однажды он на две недели поехал в гости к Лео, после чего был вынужден согласиться, что родители у того странные.

Половина замка, в которой жила его мать, больше напоминала оранжерею.
Папоротники. Множество видов, разной формы и высоты. Похоже, любовь к этим растениям Лео унаследовал именно от нее.

В той части, которой распоряжался мистер Ковентри — отец Лео, — чуть ли не на каждом углу встречались мыши. Мертвые мыши. Танцующие, играющие, занимающиеся повседневными делами. Множество чучел, сделанных так искусно, что от настоящих их отличала только поразительная неподвижность и... одежда. Все чучела были одеты в маленькие, как раз по ним сшитые костюмчики. Мыши в бальных платьях и фраках, мыши-поварята, мыши-горничные. Множество, непостижимое множество мертвых мышей, застывших на подставках, навеки занятых какими-то дурацкими, совершенно не мышиными делами.

Отец Лео с готовностью рассказывал, как делал ту или другую группу. Посмеивался над белошвейкой из соседней деревни, которая упала в обморок, узнав, для кого именно понадобятся эти костюмчики.
— К счастью, я нашел способ ее уговорить, — засмеялся мистер Ковентри. — Деньги, деньги... мало кто в мире способен устоять перед ними.

Лори иногда думал, что они с мистером Ковентри наверняка нашли бы общий язык. Раньше ему не встречались такие люди — те, которых тоже очаровывала красота смерти... Или не стоило и пытаться? Взрослые порой и думают, и действуют загадочно. От детей же требуют соответствовать правилам... не высовываться, не привлекать к себе внимания. Возможно, и правда лучше не привлекать?
И Лори, похвалив чудесные работы мистера Ковентри, этим и ограничился. А следующее лето предложил Лео провести в Уилбертоне. «Думаю, у нас куда уютнее». И друг с ним согласился.

***


Первых каникул Лоуренс не мог дождаться, каждый день мысленно — чтобы не получить наказание за неаккуратность и испорченный календарь — вычеркивая оставшиеся до отъезда дни. А дождавшись, вернувшись домой, вдруг почувствовал себя обманутым, разочарованным. Да, его здесь любили, скучали без него... Но без него ли? Они все знали «малыша Джонни» — мечтательного, глупого, пухлощекого, — а он им больше не был. Даже имя сменил — на подлинное, настоящее. Кто вообще придумал называть его «Джон»? Спросил об этом отца и ни капли не удивился ответу.
— Твоя мама. Ей так больше нравилось. А уж если она чего-то хотела, спорить было бесполезно.
— Но вы все равно спорили?.. — осторожно, как будто касался едва зажившей раны, спросил Лоуренс. По крайней мере, у него она так и не зажила, просто спряталась — далеко-далеко, не разглядишь, не докопаешься. Но если заденешь случайно... — Вы спорили каждый день.
— Д-да... бывало, бывало... Знаешь, иди-ка ты... позанимайся, что ли.

Кажется, у отца тоже до сих пор болело. А жаль. Лоуренсу давно хотелось его о многом расспросить.

***


Подходящую пару отец себе так и не нашел, зато «неподходящие» появлялись довольно часто. О каких-то Лори догадывался только по сменявшимся ароматам духов, которыми тянуло от брошенного на диване отцовского пальто. Какие-то задерживались в поместье — когда на неделю, когда на месяц-другой. Лори старался пореже высовываться из своей комнаты, кожей чувствуя недовольство отца. Кажется, тот стеснялся своих «порывов» и не хотел, чтобы кто-нибудь знал о них. Все вокруг старательно делали вид, что ни о чем не догадываются, и Лори тоже принял правила игры и придерживался их — до тех самых пор, пока в поместье не появилась мадемуазель Селье.

Роланда Селье, невысокая светловолосая француженка. Она не ходила следом за отцом, глупо улыбаясь и стараясь как можно скорее спрятаться от любопытной прислуги за дверью спальни, как это делали почти все ее предшественницы. Напротив — шныряла повсюду, задавала множество вопросов, своим нежным, обволакивающим акцентом вызывая улыбку Уоргрейва-старшего и заставляя сердце младшего учащенно биться. Она называла его на французский манер: «Лоран», иногда сокращая до совсем уж дурацкого «Лоло». Лори злился, но понимал, что жаловаться отцу бесполезно: тому слишком нравилась и сама их гостья, и ее выходки, и то, что он из Уинстона превратился в Венсана.
Может, Лори было бы проще, если бы у них, как и раньше, гостил Лео, но именно этим летом его родители вдруг объявили о перемирии и, чтобы отметить это невероятное событие, всей семьей уехали куда-то на побережье.

На третий день своего пребывания в Уилбертон-холле Роланда заявила, что ей нужен партнер для игры в теннис.
— Лора-ан?.. — обратилась она к Лори, после того как отец, посмеявшись, заявил, что не с его коленом прыгать возле натянутой между двух колышков сетки, стараясь отбить мячик.
— Но я никогда не...
— Это не важно. Просто старайтесь попадать по мячу.

И Лори честно старался. Получалось плохо: ему самому, чтобы перебросить чертов мячик через сетку, приходилось вставать довольно близко к ней. А потом изо всех сил бежать назад, туда, куда он улетал, небрежно отбитый Роландой.
Наблюдавший за их игрой отец посмеивался и отпускал шуточки на тему тренировки по бегу, доводя и без того нервничавшего Лори до белого каления. К счастью, Роланде быстро надоела эта экзекуция. Или не к счастью? Если бы можно было просто смотреть, как под пышной юбкой то и дело мелькают ее лодыжки...

— Вы внимательны и быстро учитесь, Лоло, это хорошо, — без тени усмешки сказала она, забирая у него ракетку. — Только руки слабоваты. А я-то считала, что изнеженная аристократия осталась в прошлом.
— И вы не ошиблись, дорогая, — отец взял ее под руку. — Просто Лори — особенный мальчик. Еще в детстве дал нам понять, что тренировки достойны исключительно мозги. Мне, потомственному военному, было трудно это принять, но, будем справедливы, в науках он преуспел.

Они ушли в дом, а Лори так и остался стоять, раздумывая о словах — а главное, об интонациях — отца. Ему показалось, или там и правда промелькнула гордость за него, своего сына? Хотя... примерно так же он говорил об успехах в дрессировке щенков или о достоинствах новой скаковой лошади. Зато мадемуазель Селье... Лори уже привык, что он один из самых слабых в классе, но уступить какой-то девице?! Может, она права, и ему стоит заглянуть хоть в одну из школьных спортивных секций? Но в какую? Футбол? Крокет? Регби?

Через две недели после приезда гостьи отец отправился на благотворительный базар, который их соседка, леди Лавиния Хамфри, традиционно устраивала в день ангела ее старшей дочери. Предполагалось, что Роланда поедет с ним. Поэтому Лори удивился, когда она зашла в библиотеку, где он, не торопясь, — времени еще было достаточно — писал сочинение по «Иллиаде».

— Занимаетесь, Лоран? — Она подошла ближе, так, что в носу защипало от запаха ее пудры и духов.
— Вы что-то хотели, мадемуазель Селье? — сухо, чтобы не догадалась, как его смутило ее появление, спросил он.
Вместо ответа она приподняла Лори за подбородок и коснулась его губ своими.
Он отшатнулся:
— Что... вы?..
— Вам не нравится?
Наверное, стоило ей объяснить, что дело не в физических ощущениях. Хотя даже их нельзя было назвать приятными: дико колотилось сердце, руки тряслись, спина взмокла от пота. И все же...
— Не знаю.
— Так давайте повторим.
Он не сумел отказаться.
Второй раз и правда получилось несколько лучше. Она поглаживала языком его губы, сначала легко и нежно, потом сильнее, требуя разжать их и позволить ей коснуться языка, зубов. Потом Лори решил сделать то же самое и, кажется, угадал:
— О-о! Я же говорила — вы быстро учитесь!
Сами по себе прикосновения губ был приятны, а вот вызываемые ими чувства... Эта тяжесть в паху — совсем как по ночам, во время тех дурацких снов, после которых просыпаешься в испачканной липкой слизью постели. Хотелось потрогать там, прижаться к чему-то... к кому-то.
Осмелев, Лори обнял Роланду, притянул к себе. Но она со смехом отстранилась:
— О, нет, Лоло. Не увлекайтесь!

— Вы слишком быстро учитесь, — задумчиво добавила уже от двери.





URL записи

@темы: "10 негритят", А. Кристи, Л. Дж. Уоргрейв, Фигурки на доске, высокий рейтинг, гет, джен, драма, макси, оригинальные персонажи

Комментарии
2017-10-14 в 02:05 

troyachka
лейтенант Ухура, продолжайте попытки преодолеть статистические помехи!
Эта штука потрясающая и офигенная :crzfan:

2017-10-14 в 02:08 

vlad.
Собственно, это всё
2017-10-14 в 07:32 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
Ура оно уже здесь!!! Я пищала от восторга от первой до последней строки. Это реально приквел к канону. И все равно до конца надеешься на то, что в этот раз Констанция сумеет его остановить.
Только что подумала: если бы она сказала вслух, что понимает, что это он избавил ее от мужа и принимает его таким - способным убить за нее- острова бы не было. Его тайна - что он такое внутри - была бы разделена на двоих и не привела бы к взрыву изнутри.

2017-10-14 в 08:24 

vlad.
Собственно, это всё
киса в свитере, :)
Только что подумала: если бы она сказала вслух, что понимает, что это он избавил ее от мужа
Думаю, ей бы такое и в голову не пришло. А он сделал все, чтобы она продолжала верить, что это был несчастный случай.

2017-10-14 в 08:43 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
Умеет он шифроваться.
Но вот что было бы в случае ее чудесного поозрегия?

2017-10-14 в 08:43 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
Умеет он шифроваться.
Но вот что было бы в случае ее чудесного поозрегия?

2017-10-14 в 09:40 

vlad.
Собственно, это всё
киса в свитере, каким образом?

2017-10-14 в 09:56 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
Она его любила. Так что могла бы прочесть что то невидное чужому.

2017-10-14 в 10:03 

vlad.
Собственно, это всё
Ты преувеличиваешь возможности влюбленных. Третьего глаза при этом не появляется. Еще и имеющиеся норовят закрыться на то, на что иногда не следовало бы.

2017-10-14 в 15:08 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
Ты про розовые очки?:star:

2017-10-14 в 15:08 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
Ты про розовые очки?:star:

2017-10-14 в 15:08 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
Ты про розовые очки?:star:

2017-10-14 в 17:28 

vlad.
Собственно, это всё
киса в свитере, ну да, если называть красиво ))

2017-10-14 в 17:32 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
в они абсолютно у всех, или кто-то ухитряется без них?

2017-10-14 в 18:16 

vlad.
Собственно, это всё
За собой не замечала )) Хотя, возможно, ключевое слово тут - не замечала.

2017-10-14 в 18:23 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
vlad., ты вообще производишь впечатление похвально здравомыслящего человека!

2017-10-14 в 18:36 

vlad.
Собственно, это всё

2017-10-14 в 18:44 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
vlad., не за что!

2017-10-14 в 20:27 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
а куда делись остальные главы?

   

Книжные полки

главная