Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
04:15 

Восемь негритят, часть 3

vlad.
-Кому это вообще нужно? - Тебе. Только тебе.
Глава 7

В комнате судьи – последней из осматриваемых – ничего не нашли. Впрочем, Филипп уже и не надеялся. В кухне, кладовке и сарае для дров тоже не обнаружилось ни яда, ни шприца, ни пистолета. «Ни носка», как ехидно прокомментировал Блор. Улыбнулась только Эмили – у всех остальных с чувством юмора к концу дня стало куда хуже. Кроме Онима, само собой – этому чертову шутнику можно было только позавидовать. Куда он мог спрятать все пропавшее?! Не в консервные же банки запечатал или пачки с галетами?

После обыска, дружно ответив отказом на предложение Роджерса собраться за столом к чаю, все разошлись по своим комнатам – наверняка раскладывать все вещи в привычном порядке. Пусть искавшие и старались ничего не разбрасывать, но и за тем, чтобы каждую коробку приткнуть именно туда, где она была, не следили.

Филипп постоял немного перед своей дверью, подумал… и постучал в дверь Веры Клейторн. Она, в отличие от «слишком догадливой» Эмили, открыла не сразу: сначала спросила, кого к ней занесло.
– Мистер Ломбард? Что-то случилось? Я имею в виду, что-то еще?
– Нет, что вы, все в порядке. Я просто… – «…Зашел к вам, чтобы продолжить расследование». Да, именно так и надо сказать. Потому что настоящая причина – глупее некуда. – Зашел сказать, что я никакой не содомит! И с Блором у меня ничего… Почему вы смеетесь?
– Вам вовсе незачем объясняться! К тому же, я об этом и так знаю, мистер Ломбард.
– Знаете? – надо же, ему бы вполне хватило «я вам верю». Но именно «знаю». – А… откуда?
– Поняла по тому, какое впечатление на вас оказывали некоторые вещи, – пояснила, ничего, по сути, не объяснив. Но, заметив недоумение Филиппа, продолжила: – Хотя бы по тому, как вы мои коленки в поезде рассматривали.
– Но я же извинился!
– Да-да, помню. Я сейчас не о том. Интересуйтесь вы юношами, любовались бы моим соседом по скамейке.
– Не помню я никакого соседа.
– Вот и я о чем. А какое у вас было лицо, когда с мисс Боббин полотенце свалилось! Во! – и Вера показала, какое именно, открыв рот и вытаращив глаза.
– Нет, не может быть! – Никогда у него такой глупой физиономии не было!
– Еще как может, – улыбнулась она. – И не только у вас. На мистера Мостона вообще было страшно смотреть. Даже Роджерса не обошло, примерного-то мужа! Представляю, как он сейчас перед женой оправдывается. Да все вы там… Вернее, почти все.
«Почти»?
– А кто?.. Кого… не впечатлило? – не сумел сдержать любопытства Филипп.
Улыбка Веры, только что доброжелательная, стала ироничной. Ну что ж, он и сам бы в такой ситуации не удержался, чтобы не поддразнить.
– Уоргрейва, – все-таки ответила она.
– Хотите сказать, что он?..
– Нет, вовсе… вернее, не обязательно. Может, он уже слишком стар, чтобы ронять слюни при виде голой задницы, даже очень красивой. Или ему просто не нравится мисс Боббин.
– Да кому она вообще может нравиться? – сердито спросил Филипп, но тут же, заметив улыбку Веры, спросил: – Неужели вам?
– Она забавная. И добрая: любит свою собачку и многое прощает доктору Армстронгу. А он, мне кажется, до сих пор неравнодушен к ней.
– Более чем, – усмехнулся Филипп. На душе стало куда легче. Как же он недооценил наблюдательность своей «мисс Холмс»! А, кстати, раз уж они все выяснили насчет этой… этой ерунды, может, стоило вернуться к расследованию? На чем они там остановились?

***

– Мы обдумывали, кто именно мог рассказать о нас Ониму, – напомнила Вера. – Как я понимаю, ни у вас, ни у Блора нет даже предположений?
Ломбард покачал головой.
– А у вас? Кажется, именно на этом нас и прервали в прошлый раз: вы собирались мне рассказать, кто именно не поверил в вашу невиновность? И, кстати, что там в самом деле произошло? Поделитесь? Если, конечно, вы до сих пор не думаете, что Оним – это я?
– Нет, я… Я очень не хочу так думать, хотя убедительного доказательства у меня нет. А вот вы почему так во мне уверены? Неужели только из-за моей старой юбки?
– Даже не знаю, – развел руками Ломбард. – Но, в любом случае, искать в одиночку – бесполезно. Блор вот пытается, и я не могу его за это не уважать, но сам так не хочу. Поэтому решил, что если уж надо хоть кому-то верить, то почему бы не вам?

Действительно, почему бы не…
Почему бы не рассказать ему всё, вообще всё? Не так, как вчера вечером, когда судья предложил поделиться своими историями о том, как они оказались на острове? Конечно, она и тогда сказала правду… но не всю. Значит, стоит признаться теперь – вдруг и ей полегчает, как Роджерсу после его рассказа о странностях миссис Роджерс и ее хозяйки, которые стоили жизни одной, зато, кажется, спасли другую?
– Ладно, слушайте.

И Вера рассказала, как была вынуждена устроиться гувернанткой к Сирилу, хотя сначала надеялась, что ее подопечной будет девочка-подросток. Сама она, будучи единственным ребенком в семье и закончив женскую школу, не очень-то представляла, как вести себя с такими маленькими. Оказалось – не так уж и трудно. Конечно, сначала Сирил изводил ее капризами и устраивал всяческие «проверки на вшивость» – вроде тех, которые они сами, не страшась даже порки, устраивали учителям в школе. Но потом согласился, что Вера ему не враг и начал понемногу доверять. Рассказал даже, что больше всего мечтает сплавать к одиноко торчавшей посреди залива скале. «Вот только мама не разрешает, говорит, что я обязательно утону. А вы разрешите?» Вера пообещала, что однажды он обязательно это сделает.
– Больше всего меня удивляло… и даже, пожалуй, злило, что – с одной стороны – юному лорду Хэмилтону позволялось почти все, с другой – что все считали его слабеньким, ни на что не способным, и едва ли не в открытую заявляли, что он долго на этом свете не задержится.

Воспоминания нахлынули, завертели – так, что дыхание перехватило. Вера умолкла и отвернулась, опасаясь, что сейчас позорнейшим образом расплачется.

– И вы решили это изменить? – спросил Ломбард.
– Да, – кажется, удалось если не сдержать хлюпанье носом, то хоть выдать за прерывистые вздохи. – Сначала мы просто делали зарядку по утрам, потом стали обливаться холодной водой. Месяца через три прекратились его вечные простуды. Как раз потеплело, и мы начали бегать по утрам в парке. А иногда, когда миссис Хэмилтон и Хьюго уезжали в город по делам, даже уходили к морю. Сирилу очень нравилось играть в Робинзона, сидя на той чертовой скале.
– То есть, он все-таки плавал туда? Тот раз, когда все произошло, был не первым?
– Нет, не первым. Сначала мы плавали туда вместе, потом я иногда стала отпускать его одного. Его мать ничего не знала – казалось, ее вообще мало интересовало, что происходит в жизни сына. Лишь бы приходил к столу, аккуратно одетый, и стоял рядом с ней на благотворительных базарах. Хьюго, его дядя, и то больше интересовался племянником. Он знал о зарядке и пробежках, а вот про эти «заплывы» мы с Сирилом не рассказывали даже ему. Сначала боялись, что он обо всем доложит миссис Хэмилтон, потом… как-то к слову не приходилось.
– У вас появились другие темы для разговоров?

Вера кивнула, но уточнять ничего не стала. А то и правда разревётся, вспомнив их с Хьюго прогулки под звездами, объятия, поцелуи… Его признания в любви и горькие сожаления, что он вряд ли когда-то сможет назвать Веру своей женой. Их совместные ночи…
Разревётся – и об уважении Ломбарда придется забыть: кто же сможет и дальше воспринимать всерьез сопливую, сентиментальную девчонку? А она… черт возьми, она совсем не хотела, чтобы их совместное расследование прекратилось!

– В тот день… – она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Получалось не очень-то. – Сирил поплыл к скале, а я осталась на пляже. К тому времени я ни капли за него не волновалась и была уверена, что все будет так же, как и до этого: почитаю, пока он не вернется или не позовет присоединиться, а потом мы вместе пойдем домой. Мы даже решили, что, как только его мать вернется – расскажем им с Хьюго обо всем. Вернее, покажем. Договорились, что я отвлеку ее разговором, а когда она увидит, как сын гордо машет ей со скалы… Черт, я ведь и правда не знала, что там, возле берега – переменчивое течение! Услышала крик, бросилась на помощь, уверенная, что даже такое расстояние мне не помешает догнать Сирила, спасти…
– И не успели?
– Нет. Это было… ужасно. Меня уносило в море, все дальше и дальше, и я ничего, ни-че-го не могла сделать! Все мои умения, все годы тренировок – все оказалось бесполезным перед чертовым потоком воды!

Вера опустилась на стул, спрятала лицо в ладонях. Ломбард положил руку ей на плечо, наверняка стараясь поддержать, успокоить. Интересно, останется ли у него хоть капля доверия к ней, когда он узнает… всё? Или, сделав те же выводы, что и Хьюго, он от нее отвернется и пойдет искать себе другого «напарника»? А может, не рассказывать?
– «Годы тренировок»? То есть, вы очень хорошо плаваете?
Ну что ж, сам догадался. Теперь умолчать не выйдет.
– Более чем. Теперь даже смешно вспоминать, но когда-то всерьез мечтала попасть в олимпийскую сборную.
– Не вышло?
– Нет. За пару дней до отборочных соревнований потянула мышцу, – Вера машинально потерла давно уже не болевшее плечо.
– А ваш… жених?..
– «Любовник», – горько поправила она. – Да, он об этом знал. К тому времени он очень много обо мне знал.
– И, когда вы сказали, что не просто не смогли догнать мальчишку, но и сами чуть не утонули – не поверил вам?
Она покачала головой.

Ломбард наверняка даже не представлял, как Вера была ему благодарна за эти спокойные, деловые интонации. За то, что он совершенно не жалел ее и не позволял отвлекаться на то, от чего до сих пор сжималось сердце от боли. Нет уж, к чертям все чувства, теперь только думать. И не забывать, что от ее умения собрать нужные факты и сделать правильные выводы, возможно, зависят жизни всех на этом острове. В том числе и ее собственная.
А еще – жизнь Ломбарда… Филиппа.

Так или иначе, один кандидат в «информаторы» Онима у них был. Вернее, второй – из рассказа мистера Роджерса Ломбард сделал вывод, что единственный, кто мог не поверить в случайность смерти миссис Брейди – это лечивший ее врач. Больше никому не было дела до одинокой вдовы. С соседями она не общалась, никаких родственников в завещании упомянуто не было. Только прислуга – кроме них двоих, еще шофер и горничная. Но им, так же как Роджерсам, она оставила немного: большая часть состояния была распределена между благотворительными обществами и школой, в которой учился ее сын.
Осталось расспросить остальных – потихоньку, стараясь не вызвать подозрений. Хотя их «гостеприимный хозяин» все равно насторожится. Главное – чтобы не успел ничего предпринять до того, как они, узнав все, что можно, сделают нужные выводы; когда со всем разберутся.
– Значит, я поговорю с Мостоном и Армстронгом, а вы – с Эми… мисс Боббин и миссис Роджерс – вдруг она вспомнит что-нибудь, на что не обратил внимания ее муж? Что же касается Уоргрейва… как вы считаете, кого он больше не любит – вас или меня?

Вера только улыбнулась, уже совсем успокоенная. Казалось, судья вообще никого не любит. Зато у него каким-то непостижимым образом хватало терпения на всех – даже на постоянно терявшего самообладание доктора и его бестолковую… кажется, уже «бывшую».
– Тогда я беседую с мужчинами, вы – с женщинами. Идет?
– Идет, – кивнула Вера.
И они отправились «на разведку».

***

Эмили Боббин открыла моментально, как будто поджидала под дверью.
– О, мисс Клейторн! Какими судьбами?
– Я бы хотела вас кое о чем спросить.
– Ух ты, расследование! Интриги, тайны, скандалы! Обожаю!
Да уж, скандалами они с Армстронгом обеспечивали всех выше крыши. Мисс Боббин хлопнулась на кровать и предложила Вере устраиваться рядом.
– Вы же все еще ищете его? Или уже нашли? – Она смотрела с нескрываемым любопытством.
– Пистолет? Или носок?
– Онима, конечно!
– Мисс Боббин…
– «Эмили». Ну что мы с вами эти церемонии разводим, как две старых карги!
Пришлось Вере согласиться на это панибратство.
– Эмили, когда вы познакомились с доктором Армстронгом?

Она рассказала, что это случилось чуть меньше трех лет назад в одной из лондонских больниц. Эмили только закончила школу медсестер и очень радовалась, что почти сразу нашла хорошую работу. Армстронг, тогда еще не оставивший хирургию, арендовал на два дня в неделю одну из операционных.

– Только он туда чаще приходил. Иногда почти каждый день. С нами, медсестрами, так вежливо разговаривал. Я думала, он своего друга навещает, доктора Беринджера. А потом мне наши девки говорят: «Эми, ну ты что, дура вообще? Думаешь, он Беринджеру цветы носит и каждый раз на твоем столике забывает?» Глянула – а ведь верно!

Вместе они с доктором жили уже два с лишним года, причем последний – непрерывно ругаясь: с хлопаньем дверями и выбрасыванием вещей из окна. И так же бурно примиряясь почти сразу.
– Ну чисто театр, прям детство иногда вспоминалось. Я же выросла за кулисами, – пояснила Эмили. – Когда-то думала, что насовсем там останусь, на всю жизнь. И что вся труппа – она как семья.
– Вы хотели стать актрисой?
– Да боже упаси! Нет, я сама хотела все эти пьесы придумывать. Мама говорила – у меня здорово получалось. Одну, про бездомного котенка, даже в рождественскую сценку включили.

Вера от удивления даже не нашла, что сказать. Еще минуту назад она была уверена, что эта девица и читает с трудом. А может, Ломбард прав в своих подозрениях насчет нее? Что еще она скрывает? Счет в банке, позволяющий купить остров? Но какой должна быть причина, чтобы их всех здесь собрать? Чтобы «пьесу» потом написать? Как в таких случаях говорится? «По мотивам реальных событий»?
А может, она просто сумасшедшая? Нет, правда: откуда-то же взялись ее истории про лечебницу для душевнобольных! Может, она и правда там бывала – только в роли пациентки, а не врача?

Какая только ерунда не придет в голову!

– А про нас на этом острове тоже можно было бы тако-ое придумать! – мечтательно закатила глаза Эмили. – Понять бы еще, кто все это устроил! А главное – зачем?! Как там, в детективах, это называется? «Мотив», да?
Вера кивнула.
– Значит, надо искать мотив. Если найти его – то и таинственный убийца найдется, правда?

***

Армстронг встретил гостя со штопором в одной руке и бутылкой в другой.
– Похоже, доктор, я не вовремя.
– Мы все, мистер Ломбард, настолько невовремя оказались в этом проклятом доме на этом проклятом острове, что все остальное уже несущественно. Даже то, что меня, кажется, сегодня окончательно послали к черту. Присоединяйтесь! – Армстронг наполнил до краев две рюмки, одну опрокинул сам, вторую протянул Филиппу. Тот решил, что отказываться – не в его интересах. За бутылкой любой разговор становится куда более душевным.

– Вы все еще ее любите? – зачем-то спросил.
Армстронг с усмешкой взглянул на него.
– Любовь – очень странное понятие. Вот, к примеру… Вы любите карри, мистер Ломбард?
Филипп удивился, но ответил:
– Терпеть не могу.
– Вам проще. А я вот не могу удержаться, чтобы себя не побаловать – иногда. Жуткая изжога потом. И понимаю, что стоит совсем отказаться, раз уж организм не принимает, но… не могу. А мисс Боббин, она…
– Как карри? – предположил Филипп.
Доктор развел руками:
– Именно. И, хоть ее выходки мне уже вот здесь, – он провел ребром ладони по горлу, – но отказаться… Нет, я пытался, не раз. Жизнь сразу становится слишком пресной.
Вторую рюмку он пил уже не спеша, задумчиво вглядываясь в янтарную жидкость.

– Подозреваю, мистер Ломбард, что вы здесь не для того, чтобы беседовать о моих кулинарных… или не кулинарных пристрастиях?
Филипп неопределенно покачал головой, но, кажется, доктору уже был нужен слушатель, а не собеседник.
– Хотите выяснить, как все произошло, да? Как наш дорогой доктор Армстронг прирезал пациентку! Да?
Это он тоже не отказался бы узнать. Хотя главным сейчас было – кто уже знал. Кто был уверен в вине доктора и кого этот случай задел настолько, что спустя много лет он решил поделиться своими соображениями с Онимом?
Доктор придвинулся так близко, что Филипп едва не морщился от запаха спирта.
– Только это был не я, ясно вам? Не. Я!
– Это не вы проводили ту операцию?
– Я. И да, пьяным. Вернее, выпившим. Тот чертов судебный процесс выматывал меня напрочь! Если бы не выпивка, я бы свихнулся тогда! Чертова сука! Ладно, что сейчас говорить. Ломбард, хотите верьте, хотите нет, но ту операцию я бы сделал пьяным, обкуренным, спящим! Даже мертвым, черт возьми, и сделал бы правильно. Я и сделал все правильно! Зашил, велел отвезти пациентку в палату и ушел ждать, когда она проснется.
– А она не проснулась?
Армстронг помотал головой. Умолк, то ли припоминая, то ли ожидая новых вопросов. Но Филип молчал, и в итоге доктор все же заговорил сам:
– Наркоз. Обычно я сам рассчитывал дозу, но в этот раз попросил практиканта, Беринджера. Был уверен, что мальчишка справится.
– А он не сумел?
– Нет. Не учел возраст пациентки. Наверное, мне стоило все рассказать, предать его ошибку огласке. Возможно, сходи я тогда к какой-нибудь гадалке, и покажи она мне этот чертов остров, на котором мне придется расплачиваться за чужие грехи, я бы не стал его покрывать! Но тогда… Он только что закончил Лондонскую медицинскую школу. С отличием, – горько усмехнулся Армстронг. – Если бы узнали – Беринджер бы как минимум лишился лицензии. А то мог и в тюрьму попасть. Я не смог…

На вопрос, есть ли у него предположения о человеке, который рассказал об этой операции Ониму, доктор ответить не сумел. В одном был уверен – это не Беринджер. И Филипп его прекрасно понимал: из всех, кто знал о его собственной ошибке, по крайней мере двое были вне подозрений.

– А еще? Кто еще мог знать, кроме вас двоих?
Доктор нахмурился, вспоминая.
– Еще? Моя медсестра… как же ее там? Смешная такая фамилия. Нет, не вспомню.

***

Ужинали снова консервами.

Филипп еще успел переговорить с Питером. И очень надеялся, что и Вера узнала что-нибудь от Эмили или миссис Роджерс. До ужина им встретиться не удалось, но после, если она, конечно, сразу не уйдет к себе...
Вот она взглянула на него, улыбнулась уголками губ. Как же ему не терпелось узнать, что же она выяснила! Как не терпелось… оказаться с ней рядом.

А вот Армстронг в его сторону не смотрел, сидел мрачнее тучи. Может, уже пожалел о недавних откровениях?

Блор, до сих пор сидевший рядом с доктором, теперь переместился подальше и теперь о чем-то расспрашивал Уоргрейва. Интересно, как продвигается его расследование? Узнал что-нибудь новое? Надо будет хоть завтра все с ним обсудить. Может быть, даже извиниться за дурацкие шутки. Все-таки Эмили, при всей ее бестолковости, права: сейчас для них главное – выжить, а не выяснить, у кого… в смысле, кому следует подчиняться. Тем более, и так все ясно: все здесь поневоле прислушиваются к Уоргрейву – самому старшему и, кажется, все-таки самому мудрому.
«Что ж, привыкай, капитан Ломбард, что ты здесь старший по званию только для Питера».

Вспомнился их с Питером разговор, и Филлипу еще больше захотелось поделиться результатами с Верой. «Знаете, капитан... Был у генерала сослуживец один. Я, конечно, сплетни всякие не собираю, вы не думайте! Да вот только… все там, в клубе ихнем, друг с другом здороваются, а эти двое… Мимо проходят и даже не взглянут, будто там место пустое. Я даже не спросил ни разу – ну, мало ли что не поделили. А тут вы спросили… ну, и подумалось».
А если даже простодушному генеральскому камердинеру «подумалось»… кто знает, что углядел в этих странных отношениях Оним и к каким пришел выводам.
Сейчас Питер, в отличие от остальных пленников острова, раздираемых сомнениями и подозрениями, с аппетитом уплетал очередную порцию консервов. Как же хорошо быть человеком с чистой совестью! А может, причиной его отличного настроения была переместившаяся поближе к нему Эмили? Глуповатая и нежная улыбка, которой он встречал каждое слово этой зараз… милой девушки, так странно смотрелась на его грубом лице, что Филипп сам невольно улыбнулся. Интересно, Питер любит карри?

– Дамы и господа, – голос Уоргрейва звучал негромко, но все тут же повернулись к нему. – Можем себя поздравить: мы все пережили этот день, – он отсалютовал им бокалом с виски. – Может быть, он и не был легким, но нас – как и этих малышей на подносе – все еще девять. Надеюсь, что и завтра утром мы все встретимся за этим столом. Так что остается лишь вверить наши судьбы Богу и Провидению… и покрепче запереть двери.


Глава 8

Сидеть за господским столом Питеру до сих пор было непривычно. Да и неуютно, не без того. Все думалось, что раз – и скажут ему: «И куда же ты, Мостон, со своим свиным рылом влез?» Ну, капитан Ломбард, положим, не скажет, да и девушка его… вернее, та, на которую он всё смотрит, – тоже. Да и мистер Блор, сдается, не велика птица. А вот доктор уж точно не Питерова поля ягода, а про судью и говорить нечего: как глянет… вроде и не знаешь за собой ничего этакого, а все равно душа в пятки. И мысли так и скачут: ну, а вдруг?

А вот мисс Боббин, вернее, Эмили – та вовсе не смущалась, болтала с ними со всеми на равных, и ведь слушали же, даром что господа и умники. Питер и сам не понял, обрадовался он или огорчился, узнав, что она доктору вовсе не племянница. Не, он и раньше чуял, что с ней что-то не так: и разговаривает по-другому, чем эти все, и ведет себя. Но думал, что она просто из этих «современных» богатеньких девиц, которым нравилось, чтобы их считали простушками. А оказалось…
И сейчас вроде и понимает, что ежели они с доктором вместе – хоть и просто так живут, без венчания, – то на чужой каравай рот не разевай. А все равно: от каждого слова, да что там – от голоса сердце так и ёкает. И ладно бы только сердце!

До комнаты он Эмили все-таки проводил – мало ли что. А там она остановилась, задумалась:
– Даже заходить страшно.
Собачонка у нее на руках негромко тявкнула, будто соглашаясь. Эмили толкнула дверь – тихонько, кончиками пальцев, но та сразу же поддалась.
– Ой, я и запереть забыла!
Заглянула в щелочку… Питер решительно выступил вперед:
– Дай-ка я первым пойду.
Распахнул дверь (если бы кто за ней притаился, мало бы не показалось!). Пока Эмили устраивала собачку на уложенной на пол подушке, обшарил все – даже под кровать заглянул.
– Ну что, никого тут нет. Пойду я, что ли? А ты лучше запрись хорошенько, на забывай больше. И правда, черт-те что в этом доме творится.
Эмили вздохнула:
– Все равно страшно. Непонятно, кто и зачем нас собрал здесь. И что теперь делать будет. И кто следующим утром может не проснуться. А вдруг это я?
У Питера от такой мысли даже в глазах потемнело.
– Да как же?.. Тебя ж на той пластинке ни словом не упомянули! Ну, ежели ты, конечно, не та самая…
– Нет-нет. Я не Эмили Брент. И никогда не знала ту девушку, в смерти которой ее обвиняют. И сама, конечно же, в жизни никого не убила. Но верит ли в это Оним? А если нет… Не представляю, как переживу эту ночь.
Питер нерешительно потоптался перед дверью.
– Может, мне доктора позвать? – предложил.
Эмили тихо рассмеялась:
– У меня ничего не болит.
И он совсем смутился:
– Так я ж… Ну, чтобы он рядом побыл. Защитил, ежели что.
– Думаешь, он сможет меня защитить? – покачала головой она.
Питер, конечно, так не думал. Доктор, он не то чтобы хлипкий… но квелый какой-то. Пока будет раздумывать, что и как…
– А вот ты наверняка смог бы, правда?
– Ну так… само собой.
– Питер… – голос ее был такой нежный, такой просящий, что у него сердце замерло. – А может, ты останешься?

Да что же она такое говорит?! Чтобы девушка молодая, да ночью, да наедине с мужчиной?!

– Понимаете, э-э-э, мисс Боббин… Эмили… – Питер попятился, на всякий случай даже спрятав руки за спину. – Ну, когда мужчина и женщина… вдвоем… ночью…
– Да-а? – Эмили, будто не замечая его растерянности, подошла ближе.
– Ну… всякое может случиться. Ну, всякое плохое.
Он снова отступил на шаг, и почти с ужасом почувствовал лопатками стену.
– Очень плохое? – теперь она стояла так близко, что голова кружилась от запаха сладких духов. Как назло, вспомнился тот чертов обыск. И как ему хотелось прикоснуться к обнаженной коже мисс Эмили… И как… О, Господи! Бежать было некуда, но Питер все равно не сдавался:
– Очень, мисс.
– Не может этого быть! – Эмили шагнула вперед, и теперь стояла почти вплотную. Подняла голову и, кажется, даже встала на цыпочки, потому что ее губы вдруг оказались так близко… – Думаю, что у нас с тобой может случиться только хорошее, – прошептала, и от коснувшегося подбородка горячего дыхания у Питера будто оборвалось что-то внутри. – Очень хорошее.
И он, уже успевший позабыть, когда в последний раз сжимал в объятиях даже кухарку, не то что такую девушку, позорно капитулировал. Глухо застонав, Питер сгреб Эмили в охапку. К его удивлению, она даже не пыталась вырваться. Наоборот: прижалась сильнее, обняла, а когда он, почти сходя с ума от невозможности, нереальности всего этого, полез к ней под юбку, прерывисто вздохнула и прошептала:
– Да, да! Ты… А-ах! Ты настоящий мужчина!

***

«И покрепче запереть двери», – вспомнились Филиппу слова судьи. Он провернул в замке ключ… и тут же повернул обратно. Нет уж, не сможет он сидеть тут до завтра!

– Мисс Клейторн! Откройте, пожалуйста!
И снова его впустили не сразу. Кажется, Вера успела не только запереться, но и придвинуть к двери что-то тяжелое.
– Мистер Ломбард? Что-то случилось? – на ней была все та же ночная рубашка, что и утром. Волосы распущены, на щеке – маленькое пятнышко зубной пасты, так и хочется протянуть руку, стереть.
– Нет, еще нет. И надеюсь… Уверен, что не случится, – твердо сказал он. Так хотелось передать мисс Клейторн свою надежду, уверенность, что все будет хорошо. Что они обязательно все разгадают и отсюда выберутся, что все, что сегодня случилось, включая этот глупый обыск, было не напрасно. Что больше никто из них не умрет.

А еще ему просто хотелось быть рядом с ней, улыбаться в ответ на ее улыбку, встречаться взглядом с ее – серьезным, внимательным. Показалось, или там на мгновение промелькнуло что-то еще? Что-то созвучное его желанию быть еще ближе, как можно ближе: до соприкосновения взглядов, ладоней… губ?
Она ответила на его поцелуй, ответила так горячо, будто сама давно этого желала. Желала с первой минуты их знакомства и полушутливого узнавания: надо же, и вы здесь, не слишком приятный попутчик? Или с первого серьезного разговора? С ее рассказа-признания? Он был уверен, что только ему, никому больше она так не доверяла. А может…

Вера отстранилась, резко и почти испуганно. Да что такое, он же ничего… Пока ничего не сделал?
– Мистер Ломбард… Вам лучше уйти.
– Да вот черта с два. – Голова все еще кружилась. – Мне совершенно точно лучше остаться. Послушайте, мисс Клейторн! – повысил голос он, заметив, что она хочет возразить. – Я не смогу, не-смо-гу оставить вас одну, зная, что по дому ходит этот мерзавец с моим пистолетом! Выгоните – буду ночевать у вас под дверью. Но я прошу вас… Обещаю, что больше и не подумаю руки распускать!
– Правда обещаете? – тихо спросила и, не дождавшись ответа, кивнула: – Тогда оставайтесь. Тем более, нам многое нужно обсудить.

***

Судья Уоргрейв откинул покрывало на кровати. Вытряхнул на ладонь таблетку с обезболивающим. Подумав, добавил еще одну. Надо же, еще неделю назад одной на сутки хватало, а сейчас… Когда там была последняя – утром или в обед?

Подошел к окну и замер, вглядываясь в бушевавший за ним шторм. Да, лодка совершенно точно придет еще не скоро. Никто не решится выйти в море в такую погоду, как никто сегодня ночью не решится выглянуть из комнаты. Кроме убийцы?

Ставни скрипели под порывами ветра, надрывно, будто еще немного – и их сорвет, унесет далеко-далеко в море, а стекло рассыплется крошевом мелких осколков. Когда-то в детстве он страшно боялся такого. Боялся в холодные зимние дни даже подходить к окнам, потому что верил, что если не выдержит, если разлетится последняя – и такая хрупкая – преграда между ним и зимней стужей, то в комнату влетят сани Снежной Королевы, а в его сердце навечно поселится кусок льда.
Уоргрейв машинально прижал руку к груди и усмехнулся: там и правда что-то кольнуло. Нет уж, точно не осколок волшебного зеркала! И даже не «предчувствие».
«Возраст», как уверяют коллеги их бестолкового доктора. Возраст и болезни – от этих убийц не прятаться, их не наказать.

А ведь ничего тогда, в детстве, не случилось. Сделанные на совесть окна и ставни выдержали… Впрочем, всегда находились те, кто уверял, будто сердце у «судьи-вешателя» ледяное, не ведавшее никогда ни человеческих чувств, ни страстей.
Глупцы! Да что они знали? Что могли знать о настоящей, подлинной страсти!

Уоргрейв втянул в себя воздух и медленно выдохнул: сперва осторожно, чтобы не потревожить притаившуюся боль. Потом смелее, глубже. Вроде отпустило, можно и ложиться. Как же все интересно складывалось: одинокий дом, затаившийся в каждом углу страх, буря за окном. Замершие в ожидании своей участи фигурки на столе.

«Девять негритят, поев, клевали носом…»

***

Вера поставила на стол чашку с чаем, зачем-то потуже затянула пояс халата. Какая… странная ночь! Это их расследование, чай с галетами, шум бури за окном. В поместье Хэмилтонов шторма ощущались иначе: сильнее всего шумели деревья в парке. А здесь поневоле вспоминаются рыбацкие легенды о неупокоенных душах тех, кто ушел в море навсегда.

– Значит, мы ищем мотив? – уточнил Ломбард.
– Именно. А еще «возможность» – в том числе и поговорить с теми, кто считал нас виновными. Думаю, с нее и стоит начать – потому что здесь мы, по крайней мере, не сразу вступим в область догадок.

Начали они с Ломбардом именно с того, о чем зашла речь… «Пока ты разглядывала его плавки», – услужливо подсказал внутренний голос, но Вера его поправила: «Во время поиска пистолета». Вспомнили, как успели исключить из списка подозреваемых тех, кому эта затея не по карману: Роджерсов, Веру, Мостона… и, кажется, всё?
– И вас, мистер Ломбард, – напомнила она. – Вы же сами сказали как-то, что вам не на что было даже пообедать?
– А вы мне поверили?
«Хороший вопрос, – усмехнулась про себя Вера. – Только задаваться им нужно было до того, как я открыла вам дверь».
– Да. В тот момент, когда решила, что Оним – это не вы. Кстати, и мотива у вас наверняка нет, – сказала больше для себя, чтобы себя убедить, найти хоть один настоящий факт в пользу того, что Ломбарду можно доверять. «Можно», а не просто «очень хочется».
– Согласен. При всем желании не могу придумать причину, которая подвигла бы меня устроить этот спектакль с детской считалкой в главной роли. Кстати, кто – вы говорили – у нас любитель театра? Мисс «Я-соврала-о-своем-имени и еще бог знает, о чем»?
– Если вы об Эмили, то ее я тоже предлагаю исключить, – твердо сказала Вера.
– Вот как? Теперь она вам нравится?
– Она уж точно не похожа на убийцу. Хотя… среди тех, кто здесь собрался, для меня никто не похож, – развела руками она. – А для вас?
– А для меня все похожи, – ответил Ломбард. – По крайней мере, пока не найдем того одного… или двоих.
– Вы правы. Давайте рассматривать только факты.

К сожалению, именно фактов у них было немного. Самым полезным оказался рассказ Веры о ее бывшем любимом, Хьюго Хэмилтоне. Все годы, прошедшие с дня смерти племянника, тот провел за границей. Значит, Оним тоже должен был на какое-то время отправиться в путешествие. Таким образом, это снова подтверждало невиновность дворецкого и его жены. Та, убежденная, что вдали от родной деревни ее силы идут на убыль, даже на эту работу согласилась с трудом. А уж о том, чтобы куда-то уехать из Англии, она и помыслить не могла.
Мостон в последние десять лет безвылазно жил в восточной части Девона вместе с покойным Макартуром, несколько раз в год сопровождая его в Лондон на встречи ветеранского клуба. Вера с облегчением вычеркнула его из списка подозреваемых: очень уж не хотелось, чтобы Онимом оказался именно этот человек, с первого взгляда производивший впечатление честного и доброго.
Так же, как ей не хотелось, чтобы им оказался Ломбард – как раз поездивший по свету много и подолгу. «Зато у него нет мотива, – повторяла она снова и снова. – Ему плевать на все, кроме своих интересов… Ну, или денег… Или еще чего-нибудь. Но на "воздаяние каждому по делам его" точно плевать!»

– Кстати, если нам не подходят те, кто не выезжал за пределы Англии, можем вычеркнуть и Блора, – предложил Ломбард.
– Почему?
– Да потому что из него путешественник, как из меня монахиня. Он позеленел, стоило лодке отойти на дюжину ярдов от берега, а потом, если помните, всю дорогу «душу изливал», перегнувшись через борт. А здесь из туалета не вылезает, несмотря на то, что за столом каждый кусок изучает чуть ли не через лупу. И вечером выговаривал миссис Роджерс, что вчера кровать была слишком мягкая, он полночи не мог заснуть. Так что я не могу даже представить себе Блора, скажем, в корабельной каюте – особенно учитывая, что у него вряд ли хватило бы денег на первый класс.

Впрочем, полностью Блора исключить не удалось: слишком много говорило не в его пользу: он (как и Эмили) приехал на остров под выдуманным именем, вечно совал нос в чужие дела и вещи… а о своих финансовых трудностях мог и соврать. Единственное, что они никак не могли придумать – зачем это все ему. «Мотив».
Зато для Уоргрейва он придумался моментально: разве не прямая работа судьи – наказание преступников? И если он в какой-то момент решил, что неправильно оставлять без последствий «недоказуемые» убийства… А еще он был богат и по долгу службы общался с людьми из разных слоев общества.

– Так же, как с ними общаются врачи, медсестры, прислуга, полицейские или…
– Наемники? – напомнил Ломбард, когда Вера запнулась.
– Или секретари и гувернантки. Но мы их, кажется, уже исключили вместе со слугами и, – она усмехнулась, – наемником. Кстати, вас не настораживает, что двое из девяти предполагаемых «информаторов» имели отношение к медицине?
– Значит, вы по-прежнему считаете виновным доктора, – догадался он.
– А вы – нет?
– Допустим. Он богат, вполне мог путешествовать и имел возможность узнать о каждой из упомянутых Онимом смертей и поговорить с теми, кто знал «виновников». Но опять же: если он все это затеял – то зачем?!
– Чужая душа – потемки, – вздохнула Вера. И тут ее осенило: – А если он хотел убить только Эмили? Я как-то читала книгу, в которой убийца совершил несколько похожих преступлений, чтобы полиция решила, что это дело рук маньяка. На самом же деле он просто хотел избавиться от жены, а остальные трупы были нужны для отвода глаз.
– Интересная мысль. Но… как-то слишком сложно: узнавать подробности совершенных бог знает когда недоказанных преступлений; расспрашивать о тех, кого хочешь обвинить; рассказывать о себе то, что наверняка предпочел бы не вспоминать. Готовить к приезду гостей весь этот остров – с ловушками, загадками и тайниками – в одном из которых наверняка сейчас лежит мой пистолет и бутылочка с ядом. И все только для того, чтобы прибить надоевшую любовницу? Куда проще было бы стукнуть ее по голове и сбросить труп в Темзу. А следом – пару-тройку уличных шлюх. Вот вам и готовый «маньяк» с жертвами. И полиция, и журналисты наверняка ухватились бы за эту версию, еще и Джека Потрошителя приплели. Нет, не похоже.
– А Эмили – похоже? Вы ведь до сих пор ее подозреваете?
Ломбард даже на стуле подпрыгнул:
– Да что она вам такого наговорила, что вы ее защищаете? И где уверенность, что она не соврала – так же, как в самом начале соврала об имени?
Вера почувствовала, что краснеет.
– То, что она мне рассказала… о таких вещах женщины обычно не врут. И ни в коем случае не говорят об этом с мужчинами! – быстро добавила, прежде чем Ломбард успел хоть о чем-то спросить. – И, кстати, после… тех событий она больше не любит театр. Так что вряд ли идея этой «пьесы» принадлежала ей. А еще, одной из жертв могла стать ее собака! Вам опять смешно?
– Нет, вовсе нет. Вы правы: кто же захочет убить собственную собаку? Это же… не жена какая-нибудь и даже не любовница. Вот только как она могла предусмотреть, что стакан разобьется, а эта любопытная собачонка решит сунуть туда нос?
Вера задумалась, потом неуверенно сказала:
– Знаете… Только не смейтесь, мистер Ломбард… – Тот заверил, что и не подумает, что бы она ни сказала. – Если бы я планировала всё это, я бы постаралась предусмотреть любую неожиданность. И если бы у меня была собака, которая везде лезет и ничего не пропускает мимо рта, я бы не взяла ее с собой в тот вечер. Да, нельзя было предсказать, что бокал разобьется… но что не разобьется, тоже нельзя!
– Понимаю, – кивнул он. – кто угодно мог уронить бокал случайно…
– Или намеренно! Вот, скажем, если бы выпить предложил не генерал, а вы или Блор? И не только судье, но и остальным тоже? Или если бы на острове оказались все, кого перечислил Оним – в том числе и молодой аристократ Энтони Марстон? Он уж точно мог бы выбрать среди присутствовавших самую красивую девушку! Начать за ней ухаживать, предложить выпить вместе… И, знай она, что в бокале яд… конечно, она могла бы притвориться, что пьет, но куда проще было бы… Ой!
И Вера, снова вспомнив ту, уже миллион раз мысленно просмотренную сцену, умолкла, потрясенно уставившись на Ломбарда. Кажется, он правильно понял ее замешательство.
– Да-да, именно! Вы просто великолепны, моя дорогая мисс Холмс!
– О боже, мистер Ломбард! Не может этого…
– Или может. Конечно, всегда остается шанс, что это просто случайное совпадение. Но, скорей всего, мы только что получили последний кусочек паззла.

– Значит, все-таки судья. Поверить не могу! Мы должны немедленно рассказать все остальным!
Ломбард улыбнулся:
– Мисс Клейторн… сейчас три часа ночи. Вы правда хотите бегать по коридору, стучать во все двери и орать, что мы только что вычислили убийцу? Может, все-таки подождем до утра? Надеюсь, все достаточно напуганы, чтобы не только запереть двери на ключ, но, по вашему примеру, подпереть чем-нибудь тяжелым.
– Да-да, вы правы… конечно же…
– Думаю, вам пора спать. Набирайтесь сил – а уже утром пойдем пугать остальных.
– А как же вы?
Он пожал плечами:
– Я солдат, мне не привыкать к бессонным ночам.

Усталость вдруг накатила, будто только и ждала этой минуты. Вера присела на кровать, взялась за пояс халата… но тут же передумала:
– Мистер Ломбард! Знаете… сидеть всю ночь на стуле вовсе необязательно.
– Но кровать только одна.
– Мы поместимся.
– Вот как? – Он улыбнулся, но без привычного сарказма и даже несколько растерянно. – Вы мне настолько доверяете?
– А разве можно доверять «не настолько»? Тут уже – или да, или нет.

Вера подвинулась к тому краю, что ближе к окну, отвернулась и почувствовала, как кровать прогнулась под тяжестью улегшегося рядом Ломбарда. Секунда – и чертово воображение подкинуло картинку: как он вжимает в кровать ее саму – распаленную, отчаянно желающую большего… Да что за черт! Еще немного – и он будет вынужден спасаться бегством от ее притязаний!

– Не спится?
– Нет, – соврала она.
На самом деле спать хотелось. Но еще больше хотелось «не спать». Снова и снова слышать его голос – то задумчивый, то насмешливый. Хотелось смотреть на него, улыбаться шуткам и хмуриться, когда казалось, что шутки заходят уж слишком далеко. И чувствовать, как замирает сердце от его улыбки и восхищенного «мисс Холмс».
Вера повернулась к Ломбарду: тот тоже не раздевался, так и лежал поверх одеяла.
– Этот шторм за окном… Слышите, как ветер завывает? В деревне на берегу залива… Ну, там, где я жила четыре года назад… Местные рыбаки верили, что это стонут души утонувших; тех, кто не вернулся домой.
К ее удивлению, Ломбард не улыбнулся и даже не кивнул. Поёжился, будто в комнате вдруг похолодало, и с неожиданной злостью ответил:
– Могу себе представить. Чертовы суеверия! Просто невероятно, до чего люди любят пугать себя и других!
– И кто же вас испугал? – спросила Вера, все еще уверенная, что он только посмеется над этим глупым предположением. Даже добавила чуть тише: – Это вообще возможно?
– Еще как. Даже сейчас. Или вы не верите, что у каждого из нас есть ахиллесова пята? Есть тот… Нечто, ради чего… Вы правда не хотите спать, мисс Клейторн?
Глаза у Веры давно слипались, и она честно ответила:
– Хочу. Но еще больше я хочу услышать вашу историю. Что именно произошло там, в буше?
– То есть, версия «этот мерзавец, Ломбард, хладнокровно обрек на смерть двадцать человек», вас не устраивает?
– Это версия Онима. А я хочу узнать вашу. Кем были эти туземцы? Когда генерал спросил, как вы могли бросить на произвол судьбы ваших людей, вы не стали спорить! Это был ваш отряд?
– До чего же вы догадливы, мисс Холмс! – покачал головой он. – Да, это был мой отряд. Этих болванов – почти не обученных, понимавших по-английски два слова через третье – отправили к нам «дружественные племена» с востока. Что-то вроде младших сыновей наших дворян – на которых и состояние дробить жалко, и надо куда-то пристроить. Некоторые из них делали неплохую карьеру в британской армии, даже до высших офицерских чинов дослуживались. Но «моим» не повезло.

Он рассказывал, как получил перевод в маленький гарнизон в Южной Африке. Военный городок: несколько акров земли, отвоеванной у окружавшего их бесконечного кустарника и обнесенной забором. Центральная площадь и ведущая от нее к воротам единственная улица, на которой казарма, несколько офицерских домов, клуб и бордель.
Уже через месяц-другой все виды местных развлечений надоедают, и остается только ждать такую редкую в этих краях почту, лезть от скуки на стены или… развлекать себя и других байками с местным колоритом.

– Особенно все любили рассказывать о потерявшихся в буше экспедициях или группах солдат. Ночью, у костра, даже самые смелые вздрагивали, представляя себе, как несколько человек ходят среди совершенно одинаковых кустов, не представляя, где они, как туда попали. И ничего вокруг – только чертовы кусты, на которых даже листья несъедобны: или ядовиты или больше похожи на колючки. И высоченная сухая трава. Они бродят там, не зная, сколько до ближайшего человеческого жилья: день пути или месяц. На них нападают дикари из враждебных племен, охотятся змеи и хищники, а сами они при все желании не могут найти ничего, что утолило бы голод. Сначала кончаются продукты, потом они дерутся за последние капли воды, а потом… Потом их кости находит другая экспедиция, и с удивлением и ужасом понимает, что следы зубов на некоторых из них принадлежат вовсе не хищникам.
– И вы в это верили?
– Тогда еще не очень. Когда смотришь из-за забора, надежно защищающего твой кусочек цивилизации от окружающей дикости, все кажется несерьезным.

И он продолжил рассказ о своей первой вылазке «за забор». О том, как был уверен, что все пройдет гладко: они доберутся до протекавшей в сотне миль от гарнизона реки, встретят там пароход (на нем обычно доставляли почту, а в этот раз должен был прибыть молодой офицер на замену уволившемуся) и максимум через неделю вернутся обратно.
– Возможно, мне следовало отложить начало похода, а то и вовсе вернуться – как только понял, что все с самого начала пошло не так. Уже в первую ночь испортилась погода, ветром сдуло несколько палаток. Большинство наших отделалось ссадинами, а вот проводнику не повезло: получил камнем по ноге. Впрочем, он уверял, что это ерунда. Привязал к пострадавшей голени какие-то листья и, хоть и прихрамывая, повел нас вперед.

Еще через два дня пути выяснилось, что нога у проводника не просто слегка опухла, а сломана, но возвращаться было уже поздно. Когда дошли до той деревни, что была возле реки, у него начался жар, и пришлось его оставить под присмотром местной то ли знахарки, то ли колдуньи. Больше никого, готового проводить их вглубь материка, Ломбард не нашел, и пришлось возвращаться самим.

– То, что мы заблудились, я понял уже на третий день. Еще через два подошли к концу продукты. Вернее, я понял, что, если их и дальше делить на двадцать три человека, то хватит максимум на сутки. Если очень экономить – на двое-трое. А этой траве конца не было! Наши следы исчезали, стоило сделать шаг в сторону. В лесу хоть можно было бы делать зарубки на деревьях, а здесь… чертовы кусты и чертова трава кругом, в любую сторону и до самого горизонта! Тут хочешь-не хочешь, а вспомнишь все эти байки.
Ломбард помрачнел. Вера хотела спросить, что же дальше, но промолчала, опасаясь, что он, вплотную приблизившийся к самой неприятной части своей истории, снова замкнется.
– И тогда я испугался. Вернее, запаниковал. Кроме меня, в отряде было еще двое белых: мой помощник и тот офицер, которого мы встретили на пристани. Я поговорил с ними… Ночью, велев остальным сидеть на месте, охранять тюки с почтой и ждать нашего возвращения, мы ушли втроем, прихватив остатки провизии. Троим ее должно было хватить надолго. Через неделю… да, точно – через неделю, хотя к тому времени мы уже потеряли счет дням, – мы вышли к еще одной деревне. А уже оттуда вернулись «домой».

В этот раз Ломбард замолчал так надолго, что Вере все-таки пришлось спросить, что же дальше.

– А дальше было внутреннее расследование. Выясняли, каким образом двадцать человек бесследно исчезли в буше. Хотя нет, потом их нашли, но в живых уже не было никого. Тем не менее, – он горько усмехнулся, – мои действия признали правильными. Жизни белых, тем более – офицеров, сочли куда более важными, чем каких-то солдат – «дикарей». И, надо сказать, тогда меня этот вердикт вполне устраивал.
– А сейчас?
Он будто не услышал вопроса.
– Я был их командиром, должен был защищать всех тех, кто мне доверился. Действительно всех, а не только «более ценных».
– Сейчас бы вы так не поступили?
Он медленно покачал головой.
– К сожалению, некоторых вещей не исправить. Но тут, думаю, вы вполне можете меня понять.
Вере казалось, что она и правда может.

– А те двое… ну, с которыми вы вместе выбирались?.. – начала она.
– Решение принимал я. Я, не они.
– Я не о том. Вы же общались… ну, потом? Они хорошо вас знали?
– Нет! – ответил он так громко, что Вера подпрыгнула. – Нет, никто из них не мог ничего рассказать Ониму. Ни один из них!
– Но почему вы так?..
– «Так уверен»? – Ломбард усмехнулся. – Мы воевали вместе. Побывали не в одной стычке. Я точно был уверен: если что – они прикроют меня. И они наверняка ждали от меня того же. Знаете, мисс Клейторн… если рядом с тобой нет никого, кому ты можешь доверять, кто всегда прикроет твою спину… Значит, все, за что ты воюешь – бессмысленно. Да и вся твоя жизнь – тоже бессмысленна.

– А здесь вы, значит, решили доверится мне? – помолчав, спросила она.
– Выходит, так. – Вспышка гнева Ломбарда закончилась так же внезапно, как и началась, и теперь он снова улыбался.
– Ну что ж… Постараюсь вас не подвести, мистер Ломбард.
– Тогда уж «Филипп», – тихо предложил он.
– «Вера». Хотя… «мисс Холмс» мне тоже очень нравится.
– Спокойной ночи, Вера.
– Спокойной ночи.

***

Вера проснулась, но сначала просто лежала, прислушиваясь к завываниям ветра за окном. Казалось, за ночь буря только усилилась. Потом осознала, куда именно она так удобно прислонилась лбом, к чему… вернее, к кому прижалась всем телом. И замерла.
«Нет-нет, господи, какое позорище! Как же я могла?!»
Она лежала, уткнувшись носом в грудь Ломбар… ах да – Филиппа. Теперь его точно можно так называть даже вслух, а не только мысленно, что она порой делала со вчерашнего дня. Сейчас он тоже проснется, заметит… трудно не заметить, когда тебя мало того, что обнимают, так еще и ногу на бедро закидывают! А если попробовать потихоньку отодвинуться? Или не стоит? Во-первых, все равно не получится это сделать, не разбудив его, а во-вторых… так приятнее.

– Доброе утро, Вера.
– Д-да-а… То есть, конечно, доброе утро! – и быстро отодвинулась как можно дальше, только бы он не решил... не подумал, что она... – И-извини, я не хотела… то есть…
– Ничего. Во сне люди часто себя не контролируют, делают то, чего хочет тело, а не разум. Но то, чего хочет твое… мне нравится.
И желание извиняться пропало напрочь. Он хоть иногда может обойтись без дурацких шуток?!

Впрочем, собирались – Вера торопливо натягивала юбку и блузку, Филипп обувался – в какой-то неловкой тишине.

– Ну что, идем, доложим всем о результатах расследования?
– Думаешь, нам поверят? Все наши «улики» в лучшем случае косвенные. Честно говоря, мне сейчас вообще кажется, что мы все придумали.
– Лучше косвенные, чем никаких. Выше нос, мисс Холмс! Пошли, выведем на чистую воду старого пройдоху. Больше здесь никто не умрет.

– Не-е-ет!!! – донеслось вдруг из коридора. И тут же – стук упавшего на пол подноса, звон разбившегося стекла и отчаянный, пронзительный женский визг.

@темы: Восемь негритят

Комментарии
2017-03-18 в 21:44 

киса в свитере
тёплые коты плывут по небу облаками, мысли переполнены мурчащими котами (Флёр)
А Эми знает, где носок! И вот чего не сказала?

2017-03-18 в 23:53 

vlad.
-Кому это вообще нужно? - Тебе. Только тебе.
А зачем? Тогда уже надо сказать, как он туда попал ))

   

Книжные полки

главная