05:27 

Наследница Слизерина, глава 31

vlad.
Собственно, это всё
Глава 31. Морфин


На причале, куда ее доставил портключ, дул такой пронизывающий ветер, что не спасала ни теплая мантия, ни пальто. До чего же здесь холодно! Конечно, и в Малом Хэнглтоне в октябре погода совсем не летняя, но такого ветра даже зимой не бывало.

Лодка вынырнула из густого тумана как-то вдруг, внезапно, будто ее тоже портключом перебросило. А потом медленно-медленно ползла к причалу, давая возможность рассмотреть всех, кто сидел в ней: мага в темной мантии – на носу, а ближе к корме еще двоих, оба в каких-то лохмотьях. Один наверняка Морфин, а второй… О, нет! Не зря между носом и кормой светилось серебристое пятно – патронус. Гризельда предлагала научить вызывать такой, но Меропа все время откладывала. А сейчас бы пригодился.

Но вот лодка со скрипом причалила, маг вышел первым, протянул Меропе серый бланк.
— Мне расписаться? — спросила она, не заметив ни пера, ни чернильницы.
— Просто коснитесь палочкой.
Дементор вытащил Морфина из лодки, довел до той черты, за которую его не пускал патронус, и повернулся, чтобы уходить. Колени Морфина подломились, он кулем осел на землю. Меропа бросилась к нему.
— О, Мерлин, — прошептала, вглядываясь в неестественно бледное лицо. — Что же они с тобой сделали? Морфин… родной мой, ты слышишь меня? Ты меня слышишь?!

Он медленно открыл глаза, и Меропа невольно зажмурилась, боясь увидеть там пустоту – какая порой появлялась во взгляде Мэри. Решилась взглянуть на него, только когда услышала тихое, как у старой больной гадюки, шипение:
— Змеюш-ш-ка…

***

— Все будет хорошо…
Кажется, за последние часы Меропа произнесла эту фразу не меньше дюжины раз. И когда помогала Морфину перебраться через порог, вдруг оказавшийся для него слишком высоким. И когда избавляла его от одежды, вернее, полуистлевших, местами прилипших к телу лохмотьев. Брат и раньше ее не стеснялся, а теперь, кажется, и вовсе не понимал, что стоит посреди комнаты совершенно голый. Так и стоял, ссутулившись, глядя куда-то в стену, пока Меропа – все так же уговаривая то ли его, то ли себя, — не затолкала его в наскоро наколдованную, заполненную горячей водой ванну.

— Все будет… — шептала, промывая длинные волосы Морфина, вылавливая вшей и распутывая на его голове колтуны. С некоторыми так и не удалось справиться, пришлось выстригать. Слезы то и дело катились по щекам, падали и терялись в мыльной пене. — … будет хорошо.
Есть Морфин отказался, сразу отправившись в спальню. Засыпая, вцепился в ее руку:
— Змею… шка… Не у-хо-ди! — И Меропа долго сидела рядом, не решаясь вытащить онемевшую ладонь из его пальцев.

Потом, выйдя за дверь и плотно прикрыв ее за собой, опустилась на землю и зарыдала, всхлипывая, подвывая и задыхаясь – как не плакала со дня смерти мамы. Как же так могло получиться? Как она… как она это допустила?!
Слезы лишили ее остатков сил, зато в голове немного прояснилось. Да, сейчас Морфин почти не в себе… но он, по крайней мере, узнаёт ее? Значит, кое-что у него… у них еще осталось. Мэри вон и то поправляется потихоньку. И он тоже поправится. Все будет хорошо.

Перед тем как уйти, Меропа окружила дом защитным контуром. Войти можно, выйти – только тем, кто входил. И маглоотталкивающий – на всякий случай, мало ли какой бродяга решит в дом залезть? И пусть ей было немного не по себе – что может быть хуже, чем сажать едва вернувшегося из тюрьмы брата в «клетку», – но лучше уж так, чем он снова куда-то вляпается. Нет уж, теперь она с него глаз не спустит.

***

На следующий день Меропа аппарировала к защитному контуру с самого утра, даже не позавтракав. Уже у порога подумала, что надо было хоть что-нибудь прихватить для брата… ладно, потом – сначала убедится, что с ним все в порядке – насколько это возможно теперь.

Морфин еще спал – тревожно, беспокойно, то и дело вскрикивая и постанывая. Может, не надо было вообще вчера уходить? Нет-нет, у нее своя жизнь: сын, работа… фабрика, чтоб ей.

Проснулся брат ближе к полудню: вскочил, огляделся, прикрывая голову руками. То ли не заметил ее, то ли не узнал, но снова вернулся в кровать, лег, накрылся с головой одеялом. Меропа тихо позвала его по имени.

– Змеюшка, ты? – сел; неуверенно, как слепой, протянул ей руку, и Меропа сжала ее, изо всех сил стараясь снова не разрыдаться. – Ты больше не уйдешь?
– Нет-нет, что ты, – пообещала она, сама не веря в то, что говорит. У нее ведь столько дел! Впрочем, все они подождут, сейчас самое главное – Морфин. Вот только встретится завтра с откликнувшимся на ее объявление инженером… а потом – только брат.


***

Инженеру было лет тридцать пять; невысокий, полноватый, черные волосы зачесаны назад… по крайней мере, были – пока он не проехал от станции до фабрики. С первого взгляда он показался Меропе легкомысленным и даже глуповатым, но если учесть, что больше никто на ее объявление не ответил…

– Винченцо Росси, – представился он, энергично встряхнув ладонь Меропы.
А потом долго и многословно рассказывал о себе: об учебе и работе; сыпал непонятными терминами – она сначала переспрашивала и уточняла, а потом решила ограничиться знанием о том, что учился мистер Росси в Лондоне, а работал – до того, как их фабрика закрылась – в Саутгемптоне.

Меропа покачала головой. Неужели в магловском мире настолько все плохо, что даже такие умные, образованные люди, как мистер Росси, готовы хвататься за первое попавшееся предложение?

Она объяснила ему, что собирается сделать, и насколько малы их шансы на успех.
– Наша фабрика тоже может закрыться в любой момент. Наверное, мне не следует этого говорить, но если у вас есть другие варианты… – сказала и тут же пожалела: а вдруг он, обдумав все как следует, встанет и уйдет? А им бы такой знающий человек пригодился!
Но Росси только засмеялся:
– Спасибо за честность, миссис Риддл! И… я, пожалуй, останусь. Да, никто не знает, что будет завтра. Но вы верите в лучшее – а это в наше время уже редкость.

***

О том, что происходило на фабрике в следующие месяцы, Меропа узнавала только из отчетов Росси и управляющего. Иногда – от Томаса: если, вернувшись из родительского дома, заставала его в кабинете. Кажется, пока все шло неплохо.

Меропа боялась, что работники не примут Росси, что яркий, порой бесцеремонный и вспыльчивый итальянец так и останется для них чужаком. Но тот на удивление легко завоевал их доверие. Как выразила общее мнение Дот, одна из самых старых работниц, «Поди ж ты – умный, а не строит из себя ничего, ну чисто наш, простой парень. Да еще и солидный мужчина, а с машинкой управляется не хуже нашей Бетти-белошвейки».

Даже Мэгги (которая после того, как стала владелицей паба, перестала заигрывать с каждым, кто носит брюки, а особо ретивым ценителям ее прелестей могла и оплеуху отвесить) не осталась равнодушной к Росси, а он – к ее улыбке и почему-то постоянно расстегивавшейся верхней пуговке на блузке. Уже через неделю после того, как впервые заглянул в деревенский паб, инженер – наверняка к огорчению прочих деревенских и фабричных девиц – переехал из комнаты, которую снимал у одной старушки в Большом Хэнглтоне, в дом Мэгги. И недели две развлекал жителей деревни, добираясь по утрам до фабрики на велосипеде – почему-то зигзагами и громко ругаясь на чужом, до сих пор не слыханном деревенскими языке. А потом что-то у «молодых» не заладилось, и Росси, сопровождаемый пожеланиями «завязать свой хрен поганый узлом, да покрепче», вернулся обратно – к своей тихой и совершенно не ревнивой «nonna».

Впрочем, бурная личная жизнь не мешала ему хорошо работать. Согласно отчетам, он сумел разобраться со старыми лекалами и технологией обработки и внести в них нужные изменения. Пробную партию изготовили и отвезли в ближайшие магазины; кажется, кое-что даже продали.

Единственным, с кем у Росси не сложились отношения, был Тиберий Стивенс. Если отбросить ругательства, которыми эти двое щедро приправляли каждый рассказ о своих разногласиях, выходило, что Росси считал предлагаемые Стивенсом модели слишком экстравагантными и «подходящими разве что для взбесившегося кенгуру», а не для приличной британской публики. Стивенс, само собой, не соглашался с «этим гнусным консерватором, не понимающим, что такое истинное искусство». Каждый пытался жаловаться Меропе; она отсылала их к Томасу, к Амбрустеру… ко всем чертям. Пусть решают свои споры, как хотят, а ей сейчас и без них трудно.

***

Морфин поправлялся… кажется. По крайней мере, днем вел себя почти нормально. Почти – потому что был совсем не похож на себя прежнего: тихий, будто пришибленный. Говорил мало и редко, и только на парселтанге. Меропа отвечала по-английски – кажется, понимал. Так и разговаривали, вернее, перебрасывались короткими фразами, только по необходимости, когда или ему от нее что-то было нужно, или она интересовалась, как ему спалось, не голодный ли, и что хочет делать.
Хотел он, в основном, сидеть в кресле, расслабленно положив руки на подлокотники, прикрыв глаза и свесив голову на грудь. И чтобы сестра обязательно была рядом. В первые дни так и сидела около него, держала за руку и… страдала от того, что столько времени проходит зря. Меропа не привыкла к бездействию: все последние годы ей постоянно приходилось куда-то бежать, что-то изучать, что-то решать – за себя и других. И теперь это затянувшееся ожидание было мучительно.

Она то уговаривала себя не торопить события, то сдавалась и «торопила»: осторожно, чтобы не потревожить Морфина, вставала, ходила по комнате. Сначала – недолго и только чтобы ноги размять, потом стала успевать сделать что-то по хозяйству. А месяц спустя уже получалось, пока он не начинал беспокоиться, нарезать ингредиенты и поставить на огонь новое зелье. Потому что деньги все равно были нужны, сейчас даже больше чем раньше.
Пыталась разговаривать с братом, рассказывать ему что-нибудь интересное, но он почти сразу же перебивал, закрывал уши ладонями: «Слишком много маглятского, фу!» Оживился только однажды: когда она упомянула, что они с мужем расстались.
– А я говорил, что поганец-магл тебя бросит, а? Говорил, глупая змеюшка?! – С того дня, когда он вернулся из Азкабана, это была его самая длинная фраза. Зато потом…

Наверное, Меропе следовало радоваться, что после этого случая выздоровление Морфина пошло куда быстрее: он уже не проводил в кресле целые дни, а вставал, ходил следом за ней, смотрел, что она делает. Иногда подходил раздражающе близко, склонялся, дышал в шею, но Меропа оправдывала его отвратительную бесцеремонность тем, что он просто не умеет себя вести. Но ничего, всему свое время.

Ты теперь совсем большая, – усмехнулся как-то он, глядя, как она нарезает ингредиенты. – Совсем как мама стала. Теперь тебя надо слушаться?
Меропа только удивилась, как же по-детски Морфин еще рассуждает. Но что поделаешь – значит, придется разговаривать с ним так, чтобы понимал:
– Да. Меня здесь все слушаются. И ты будешь.
Буду, – кивнул он. – Только не уходи.

Она и не уходила – почти. Проводила с ним все дни, вечера и даже ночи, уговаривая себя, что это временно – только до тех пор, пока он встанет на ноги и сможет обходиться без нее.
Труднее всего было полностью отказаться от себя, от своей жизни – ради Морфина; только бы он не озирался беспомощно, не шипел тоскливо: «Змеюшка, куда ты?»

Как ни странно, сильнее всего Меропу расстраивало то, что они больше не могли видеться с Белль. До чего же она, оказывается, привыкла к их встречам и разговорам! Но теперь оставить Морфина на целый час (причем не для того, чтобы отнести в аптеку мадам Боббин готовое зелье, получить за него плату и обменять ее в Гринготтсе на фунты, а ради своего удовольствия) казалось чуть ли не предательством. Хорошо еще, что Белль все понимала и не обижалась. Теперь они с ней – так же, как и с Соуром – обменивались письмами. Иногда, вместе со свитком золотистого пергамента, Белль присылала новую книгу для Тома.

Тот с удовольствием читал, радовался красивым движущимся картинкам, но предпочитал не уточнять, откуда все это. Про Лестрейнджей он не вспоминал со дня их неудачного знакомства, а стоило заговорить Меропе – кривился, будто глотнув хинной настойки. «Они мне не нравятся. Тебя нравятся, а мне – нет! Ясно? Почему у меня все должно быть, как у тебя?!»
Как-то Меропа упомянула про дошкольные классы для волшебников… лучше бы она этого не делала! Том только отмахнулся: «Я туда не пойду!» Она не стала настаивать – побоялась, что, измотанная проблемами с братом и фабрикой, не выдержит и сорвется. Ничего, сейчас это не главное, до следующей осени еще далеко. Вот Морфин поправится…

***

– Ты опять в старый дом уходишь?
– Том, послушай, я не могу надолго оставлять дядю одного.
– Раньше ты брала меня с собой. Почему не сейчас? Боишься его, да?
– Дорогой, не в этом дело…
– А в чем дело? Если он хороший, почему ты не хочешь, чтобы мы встретились? А если плохой, зачем к нему ходишь?
И как ему объяснить, что дело не в «плохой-хороший»? Что она просто не хочет, чтобы Том увидел своего дядю таким, какой он сейчас – растерянным, почти беспомощным.
– Понимаешь, дядя сейчас очень болен…
– Бабушка тоже больна, но ты меня с ней оставляешь!
«Бабушка не пыталась никого убить».
– В таком состоянии волшебник может быть опасен…
– Даже для других волшебников? И для тебя?! Тогда зачем ты к нему приходишь?
Меропа объясняла, что Морфин – ее брат, а значит, любит ее и никогда не сделает ничего плохого. Приводила в пример их с Кэти – они ведь тоже часто ссорились, иногда даже «навсегда» – чтобы уже следующим утром помириться.
– Ну ладно… – дуться Том не перестал, но хотя бы больше не злился. – Только возвращайся хотя бы ночью, хорошо? Мне без тебя тоже скучно.
Меропа обняла его:
– Я постараюсь. Очень постараюсь, поверь.

***

Ей и правда очень хотелось проводить ночи дома. А лучше и вечера тоже: неспешно поужинать с Мэри и Томасом (соблюдая давно установленное правило: не читать в это время газет и не говорить о делах); уложить спать сына, почитать вместе с ним новую книгу, а если никто из них не засыпал на ходу, то и поболтать – о приключениях выдуманных кем-то героев или о том, как прошел день. Потом – заглянуть в кабинет, просмотреть отчеты; убедиться, что все идет нормально и поделиться этой радостью с Томасом. И спокойно уснуть, зная, что никто не потревожит до самого рассвета: Тома никогда не мучили кошмары, а Белти, с наступлением холодов повадившийся греться в ее постели и много раз за это отруганный, теперь старался приткнуться где-нибудь сбоку и не мешать.

Но что поделаешь, если именно ночи были для Морфина самым тяжелым временем?
Засыпал он рано – для Меропы непривычно рано. Сама она редко ложилась раньше полуночи, он же отправлялся в постель сразу после того, как короткие зимние сумерки сменялись полной темнотой. Свет лампы или свечи Морфин не любил: щурился, отворачивался, шипел сердито. Впрочем, Меропа не возражала: пусть отдыхает побольше. Говорят, дети во сне растут… а взрослые, наверное, выздоравливают? А пока он спит, она как раз закончит начатое днем зелье, приведет в порядок дом.
В который раз за день!
Как же ее злила привычка Морфина разбрасывать вещи! Пожалуй, именно с этого она и начнет, когда решит, что он достаточно освоился на свободе, окреп душой и телом и готов к тому, чтобы постепенно превращаться в нормального волшебника, главу рода Гонтов.

Но вот она разливала зелье по флаконам, запечатывала их и очищала котел… Глаза к этому времени уже слипались, страшно хотелось домой. Том наверняка уже в кровати – читает или готовится ко сну. Может быть, Кэти с ним рядом – она в последнее время стала часто заглядывать к ним после школы, иногда засиживаясь до темноты. Меропа все собиралась поговорить с Мэгги – чтобы разрешала дочери оставаться у них на ночь, а пока просила Фрэнка приглядывать за девчонкой и провожать домой.

Но уйти не получалось – как раз в это время Морфин просыпался в первый раз. Она старалась предугадать момент, когда сон брата становился тяжелым, беспокойным – по доносившемуся из его комнаты учащенному дыханию, по скрипу кровати. Приходила и садилась рядом, брала за руку, шептала что-нибудь успокаивающее: что она его очень любит, что теперь они вместе и все будет хорошо – пока он не расслаблялся и снова не засыпал.
Следующего приступа она ждала, сидя в кресле в неподалеку от двери в его комнату. Иногда тоже засыпала – неглубоко и ненадолго, готовая в любую секунду вскочить.

***

Меропа и сама понимала, что надолго ее не хватит. И Фрэнк – единственный в доме, кто не считал, что госпожа Риддл сама разберется со своими семейными делами, – все время напоминал, что так она себя в гроб вгонит, и предлагал отправить братца в какую-нибудь лечебницу, «есть же они у вас, колдунов?» Но Меропа и слышать об этом не желала. Нет, надо было придумать что-то другое. Может, сигнальные чары? А насчет них неплохо было бы посоветоваться с Белль – кажется, та рассказывала, что ее первая работа, еще до замужества, была связана именно с ними.
И вовсе Меропа не искала повода для встречи с подругой! Ладно, искала… но что же в этом плохого?

***

Если домашние то ли не замечали, то ли старались не замечать, какой отпечаток накладывает на ее черты постоянная усталость и тревога, то Белль, не видевшая ее больше месяца, была потрясена:
– Ты что, с ума сошла? Ты себя в зеркало видела? Ты вообще когда-нибудь спишь?!
Меропа рассказывала, что да, видела – ничего нового, разве что тени под глазами стали еще заметнее. Она и раньше красавицей не была. А спать бы не отказалась и побольше, но не выходит… потому и пришла за советом.
Белль задумалась. Машинально взяла салфетку, и хозяйка тут же поставила на их стол чернильницу (по опыту зная, что занятая решением очередной задачки Белль может превратить в нее что угодно).
«Так, нужны сигнальные чары… лучше всего – настроенные на чувства или эмоции…» – бормотала она.
– Ночные кошмары – это же, чаще всего, страх? И довольно сильный… – то ли спросила, то ли подумала вслух. Но Меропа на всякий случай ответила:
– Думаю, ты права. А еще – боль, растерянность, отчаяние…
– Да, их тоже добавим. У тебя есть какое-нибудь украшение, которое ты постоянно носишь?
Меропа вытащила из-под мантии медальон. Белль взмахнула палочкой, видима, проверяя, какой магией он уже обладает.
– Вот это да! Интересная игрушка! А ничего другого нет?
Кольцо Гонтов ее тоже не устроило. Меропа вспомнила, что где-то у нее было обручальное, но она его давно уже не носила.
– Возьми пока это, а там, может быть, что-нибудь сама подберешь, – Белль сняла со своего запястья узкий кожаный браслет, украшенный бисером. – Он подойдет… Когда будешь рядом с братом, попробуй эту последовательность заклинаний, – протянула исписанную салфетку. Потом напишешь, сработало или нет. А лучше – расскажешь.
– Я напишу… наверное, – кивнула Меропа. Конечно, она тоже предпочла бы встречаться как можно чаще… Может быть, это получится ближе к лету? Особенно хорошо будет, если Морфин к тому времени станет готов к общению с другими волшебниками. И Том согласится еще раз встретиться с Роддом.

Еще Меропа – уговаривая себя, что она вовсе не оттягивает момент возвращения домой, а просто, раз уж выпала возможность посоветоваться со специалистом, делает все, что нужно, для безопасности Морфина – рассказала Белль, какими заклинаниями оградила дом.
– Звучит неплохо, – ответила та. – Но я бы добавила что-нибудь к маглооталкивающему. Ты же знаешь, что оно для маглов – что-то вроде «Конфундуса», а не настоящего барьера?

Меропа кивнула. Конечно, она знала, что это заклинание никого не остановит, что оно только отводит глаза, заставляя маглов думать, что им вовсе незачем пересекать проведенную магом черту. Но если кто-то будет уверен, что ему нужно именно в этот дом – он пройдет. Так же, как родители маглорожденных проходят в Косой переулок или на платформу, где останавливается поезд до Хогвартса.
– Я бы добавила одно из предупреждающих… или сигнальное, – предложила Белль. Но Меропа отказалась: вряд ли в их деревне найдется тот, кому понадобится попасть в затерявшуюся в «змеином лесу» развалюху.

– А самым лучшим решением было бы отправить твоего братца в Мунго, если он такой беспомощный, а тебя запереть в комнате. И палочку отобрать. Пока не выспишься! – заявила Белль на прощание.
Меропа подумала, что еще немного – и на второе она согласится. Но пока стоит обойтись сигнальными чарами.

***

Браслет и правда очень помог – о чем Меропа и написала подруге пару дней спустя. Теперь не надо было просиживать у кровати Морфина по полночи или дремать в неудобном кресле в общей комнате. А если все-таки возвращалась домой, поминутно думать, как же он там, один. Стоило брату испытать одну из неприятных эмоций – и магия давала ей знать. Меропа просыпалась, будто от толчка, прислушивалась – и если нагревшийся, почти обжигавший запястье браслет давал понять, что она не ошиблась, бежала к камину – чтобы мгновенье спустя оказаться в родительском доме… кажется, теперь пора было привыкать называть его «домом Морфина»?
И пусть иногда он поднимал ее с постели по три-четыре раза за ночь – это было куда лучше, чем сходить с ума круглые сутки.

***

В ту ночь Морфин спал довольно спокойно: в первый раз браслет сработал в третьем часу утра. Меропа привычно нырнула в камин, привычно же чертыхнулась, вылезая из него: сколько раз просила ставить грязные тарелки в раковину, а не бросать, где попало! Прошла в спальню, успокоила метавшегося по кровати брата. Теперь немного посидеть рядом – пока не заснет, и можно возвращаться.

Меропа уже собиралась, как обычно, высвободить руку из пальцев Морфина и уйти, как почувствовала, что он сжал ее ладонь сильнее.
— Моя… зм-ш-шка, — пробормотал – кажется, все-таки сквозь сон. Она только провела свободной рукой по его волосам – чтобы кошмар поскорее отступил, сменившись часом-двумя спокойствия. Но, вместо того, чтобы расслабиться, отвернуться к стенке и захрапеть, брат вдруг обнял ее, притянул ее голову к своей груди. — Моя-я…
Взъерошил волосы – шпилька кольнула затылок и выпала, тихо стукнув об пол.
Сидеть так было неудобно – спину почти сразу заломило. Еще и нос упирался в ключицу Морфина. Меропа понемногу теряла терпение, а он, кажется, и не собирался ее выпускать.
— Морфин, что ты делаешь? — прошептала, стараясь говорить спокойно. — Отпусти меня.
Но он то ли не слушал, то ли и правда не понимал, что делает. Прижал сильнее, хрипло задышал, покрывая поцелуями ее волосы, лоб… щеки… Попыталась вырваться – не вышло, даже пошевелиться не получилось. Стало страшно: она ведь — убежденная, что настоящей ведьме нечего бояться, что магия выручит всегда и везде, — даже не задумывалась, что Морфин просто намного ее сильнее!
— Пусти!
Черта с два.
— Змею-у-уш-ш-ка, — тянул он, нащупывая ее грудь, и то ли от его шипения, такого жуткого в темной комнате, то ли от осознания собственной беспомощности ей стало еще страшнее – до ужаса, дикого, панического – почти так же, как тогда, у колодца. Будто снова столкнулась с чем-то жутким, непреодолимым. Тем, чему бесполезно противостоять.
— Пусти-и!!! — завизжала; с трудом высвободила одну руку и – точно взбесившаяся кошка, с которой решил поиграть может и беззлобный, но огромный и страшный пес, — надавала брату пощечин. Он чуть ослабил хватку, и ей удалось вырваться. Дернулась слишком сильно: свалилась на пол, ударив локоть. Ничего, главное – палочка цела. Меропа отползла к стене, даже не пытаясь встать на ноги, и, наконец, сумела дотянуться до нее.
— Люмос!

Неяркий огонек осветил комнату, кровать и приподнявшегося на локте сонного и растрепанного Морфина.
— А чего случилось-то? — удивленно пробормотал он. — Ты чего там валяешься?

Она не представляла, что ответить. «Потому что ты чуть не…» О таком и думать противно было, не то что говорить. И поверит ли ей Морфин? Кажется, он даже не осознавал, что делает! А сейчас, глядя на него – растерянного, недоумевающего – она и сама не верила. Может, ей просто приснилось? Или все придумала? Или еще что-нибудь? Но, при одной мысли снова к нему подойти, сесть рядом, Меропу затрясло. С трудом поднялась, цепляясь за стену.
— Ты подожди меня, ладно? Я скоро вернусь.
— До ветру, что ли?
Она только промычала согласно.

Выскользнула за дверь, добежала до старого дерева, за которым заканчивалось действие ограждающих чар, и тут же аппарировала – прямо к себе в спальню. Не раздеваясь, залезла под одеяло, съёжилась под ним, стараясь то ли согреться, то ли успокоиться.
Немного подумав, коснулась палочкой сигнального браслета и отключила его, надеясь, что Морфин проспит остаток ночи без кошмаров. Потому что все равно у нее не хватит сил на то, чтобы еще раз вернуться туда. Не сегодня, не сейчас, не… в эту минуту ей вообще больше не хотелось его видеть.

***

– Госпожа Риддл, у вас найдется для меня время?
Меропа подняла голову от бумаг. Росси. Наверняка снова пришел жаловаться на Стивенса. Как же им обоим не надоест! Правда, раньше Росси, говоря о своих разногласиях с художником, выглядел возмущенным, а не растерянным.
– Я вас слушаю.
– А у нас, похоже, ничего не выйдет. Все, что до сих пор сделали, псу под хвост пойдет. Вы бы с ними поговорили, а?
– С кем поговорила? И о чем?
– Так с рабочими же, или с этим их профсоюзом. Меня-то они не слушают!

По словам Росси выходило, что, пока все на фабрике думали, что все эти чемоданы и прочие нововведения – так, для хозяйкиного развлечения и ничего не изменит – они относились хорошо и к нему, и к тому, что он делает. А как только пошли слухи, что вскоре ничего, кроме этого, выпускать не будут, старые цеха закроют и переоборудуют, а тех, кто не захочет учиться новому, просто уволят…
– Разговоры всякие, ну, сами понимаете. Еще и этот, с усами, как у моржа. Который в профсоюзе главный. Сказал, что мы, дескать, права не имеем и он этого не допустит.

Разговаривать с этим «самым главным» одна Меропа не решилась, взяла с собой Томаса и Росси. И мистер Вильямс тоже пришел не один – с Дот и парнем лет двадцати, чем-то на него похожим. Меропа даже решила сперва, что сын, но оказалось – муж одной из племянниц. Интересно, а с Эйме Вильямс, бывшей няней Тома, они не родственники? Вряд ли, скорее, просто однофамильцы.

Но спросить об этом не получилось – разговор, сперва спокойный и доброжелательный, вскоре перестал таким быть. Росси был прав – рабочие не представляли себе ни то, насколько все должно измениться на фабрике, ни для чего это нужно, считая все нововведения блажью ничего не смыслящей в делах хозяйки. Напрасно Меропа доказывала, что иначе им не продержаться, что теперь, если жить так, как привыкли, денег не сделаешь.
При этих словах Вильямс развел руками:
– Мы не умеем делать деньги, госпожа Риддл. Мы умеем делать только упряжь для лошадей – может быть, не самую лучшую в мире, но в ней – частичка нашей души.
Она едва не взвыла от отчаяния. Как же объяснить этим, несомненно хорошим и преданным людям, прекрасным работникам, что то, что они делают, больше никому не нужно?!

В этот раз договориться не получилось.
– Может быть, дать им время подумать? А пока все приостановим? – с надеждой спросил Росси. – Чтобы вообще не взбунтовались?
Меропа покачала головой:
– У нас нет времени ждать, и вряд ли они когда-нибудь согласятся с переменами. А уж с тем, что некоторых придется уволить… Так что лучше вспомнить о том, кто здесь хозяин. Я тоже не собираюсь отступать.
Росси затейливо выругался, но спорить не стал.

– Вы думаете, что я неправа? Что следовало бы им уступить? – спросила она Томаса, когда они возвращались домой.
– Рано или поздно кому-то подвинуться все-равно придется, – ответил он.

***

Меропа долго откладывала встречу Морфина и Тома. Ждала, пока брат поправится, станет вести себя разумно… хоть немного разумно. Чтобы Том сразу же увидел в нем еще одного члена семьи. Хотела, чтобы эти двое, даже если не полюбят друг друга с первой минуты – на это она и не надеялась – то хотя бы друг друга оценят.

И если перед знакомством с Лестрейнджами ее больше волновало, что это они с Томом могут не понравиться семье ее подруги, то теперь… Меропа часто замечала за собой, что смотрит на Морфина как бы глазами своего сына; оценивает его не как любящая сестра, а как чужой… Но ведь они друг другу не чужие! Как избалованный?.. И не в этом дело. Конечно, Том привык, что все, даже взрослые, прислушиваются к нему и исполняют едва ли не каждое его желание… Надо сказать, он этого заслуживал: красивый, обаятельный и очень умный для своего возраста мальчишка. Но хватит ли у него сообразительности, чтобы разглядеть в дяде то, что видит она: настоящего Гонта и потомка Слизерина – такого же, как он сам?
Что Морфин рано или поздно полюбит племянника, она даже не сомневалась, но перед их первой встречей все равно места себе не находила. И, как выяснилось, не напрасно.

Какое так «оценят», «зауважают» или «со временем полюбят»?! Да они возненавидели друг друга с первого взгляда, с первой секунды встречи. Меропе и в голову не пришло, что Морфин не только все эти годы хранил в своем сердце ненависть к «смазливому мерзавцу», который, якобы, украл у него любимую сестру, но и перенес эти чувства на племянника. О чем и сообщил тому, не стесняясь в выражениях.
«Магловский ублюдок» не остался в долгу. Меропа и представить себе не могла, что ее сын – внук сквайра, потомок Слизерина – знает такие выражения! Надо было лучше следить за тем, где он проводит время... или, хотя бы, не позволять ему играть на заднем дворе деревенского паба.
«Вонючая скотина», «грязнокровный выблядок» и «кусок бараньего навоза» – еще не все высказывания, которыми они обменялись, пока Меропа не выставила Тома на улицу.

– Экспеллиармус! – она ногой отшвырнула под стол палочку Морфина, которую тот выхватил, видимо, желая не на словах, а на деле показать зарвавшемуся мальчишке, кто здесь главный. – Ты что, с ума сошел?! Вы оба спятили?!
– Не смей с ним уходить! – взревел Морфин, стоило ей повернуться к двери. – А если уйдешь – не смей возвращаться!
– Не возвращаться? – Меропа повернулась к нему, вне себя от злости. – Ну, если ты так хо…
– Я не хочу, – Морфин тут же сбавил тон. – Не хочу, не уходи. Останься, змеюш… сестренка!
Но Меропа все еще злилась, даже жалобный голос и виноватая физиономия брата ее не растрогала.
– Я скоро вернусь, жди, – сухо сказала, и, не дав Морфину возразить, рявкнула: – Ты! Обещал! Меня слушать! – Она с силой захлопнула за собой дверь.

***

Том ждал на улице, недалеко от места, где Меропа установила охранные заклинания.
– И все-таки он противный, – сказал, когда она подошла. Кого он имел в виду, Меропа уточнять не стала – и так понятно.
– Морфин о тебе такого же мнения.
– Потому что я грязнокровка, да?
«Потому что вы оба идиоты!»
– Не говори ерунды. Кем бы ни был твой отец, ты – потомок Слизерина.
– А что это за слово вообще? Что оно значит?
Но Меропе было не до разговоров и объяснений.
– Дурацкое слово. И говорят его только дураки.
– Родд Лестрейндж его говорил. Ну, тогда…
Она нахмурилась:
– Ты мне не рассказывал.
Том молчал почти до самого дома. Только увидев, что Меропа не собирается сворачивать с деревенской улицы на дорогу к Риддл-Хаусу, спросил:
– Ты на фабрику, да? А можно мне с тобой?
Она согласилась. Улыбнулась сыну:
– Пойдем, если хочешь. – Не хватало еще ей с ним поссориться. Хватит того, что вечером ( после споров с Росси, хмурых взглядов работников и множества случайно услышанных злых шепотков) ей придется уговаривать Морфина.

Уже дома, почти засыпая, Меропа вдруг вспомнила одну вещь, на которую почти не обратила внимания днем, во время недолгой «беседы» дяди с племянником: за все время Морфин ни разу не обратился к Тому на парселтанге. Будто и мысли не допускал, что «этот»… (она поморщилась, вспомнив некоторые из эпитетов, которыми он награждал ее сына) может быть равным ему, чистокровному магу.

***

На фабрику она старалась лишний раз не заглядывать. Мучилась угрызениями совести, упрекала себя в трусости – но не появлялась там по несколько дней, ограничиваясь расспросами Томаса и управляющего. Устанавливают новое оборудование? Хорошо. Рабочие недовольны? Требуют открыть временно запертый цех? Жаль, но это невозможно. Списки на увольнение? «Посмотрю», – обещала Меропа и даже не заглядывала туда. Будто надеялась, что если как можно дольше не увидит имен тех, с кем придется расстаться – что-нибудь изменится, придумается, сложится наилучшим образом.

Зато теперь у нее оставалось больше времени на зелья. Оно и к лучшему: во-первых, это занятие всегда ее успокаивало, помогало сосредоточиться и собраться с мыслями. А во-вторых… деньги сейчас были нужны, как никогда.
И мадам Боббин была рада: сваренные Меропой зелья пользовались спросом. Кажется, единственным, кому не нравилось то, что она могла целый день провести, запершись в самой маленькой комнате дома Гонтов, был Морфин. Пока она стояла возле котла – бродил под дверью, будто нарочно шаркая погромче и поминутно спрашивая: «Долго еще?» А стоило ей выйти, принимался ворчать.

— Сестренка устала, сестренка много работает, — бормотал Морфин, когда Меропа, закончив зелье, складывала в сумку флаконы. — Это все из-за маглов. Сестренке надо бросить маглов, бросить гадкого магленыша и уйти к Морфину.
— Не говори ерунды, — отмахнулась она. — И я много раз тебя просила запомнить: Том – не «магленыш». Он такой же…
— Не такой же! — рявкнул Морфин. — Он – от этой твари смазливой, от глупого магла, которого ты так хотела! Ну что, получила, а? Не-етушки, не по зубам нашей змейке оказался красавчик-магл!
— Морфин, прекрати!
— А чой-та «Морфин»? Я тебя, что ль, поигрался и бросил?
— Он меня не…
— А где он тогда, а, змеюшка?
— Не называй меня…
— Его больше нет! Нет, ясно тебе? Он сбежал, он тебя бросил! — Морфин вдруг подошел слишком близко, и Меропа инстинктивно отступила на шаг. Если бы еще можно было не слышать его слов! — А теперь, когда твоего магла больше нет, кто согревает твою постель?
— Это. Не твое. Дело! — отчеканила она.

А потом просто сбежала, не в силах больше выносить ни дурацкие разговоры, ни его… поползновения. Морфин что, совсем спятил? Сколько можно объяснять, что между братом и сестрой ничего подобного быть не может?

***

Как ни старалась Меропа не обращать внимания на выходки Морфина, но подобные ссоры выбивали из колеи. Она то и дело мысленно возвращалась к ним, и снова расстраивалась, и придумывала «те самые» слова, которые, наконец, пробьются к сердцу ее брата. Придумывала, чтобы в следующий раз разочароваться уже в них.

— «Кто согревает твою постель?» — ворчала она, почти наощупь добираясь от кабинета до спальни. — К тому времени, когда я в нее падаю, мне уже все равно, согрета она или нет! Если бы можно было получить в Министерстве хроноворот – хоть на один день! Я тут же проверну его… скажем, на неделю назад. И все это время просплю!

Как же порой тяжело было дождаться вечера, чтобы хоть на несколько часов забыться! Правда, и тогда дневные заботы возвращались – но уже липкими, вязкими кошмарами, вырваться из которых не помогало ничего.
Однажды Меропа даже заснула среди дня, прямо в кабинете. И сон был какой-то странный, не похожий на остальные.

~~~
Ледяная вода сковывает руки и ноги. Снова и снова — как ни старайся держать голову на поверхности — льется в рот и нос, разъедает горло, не давая вздохнуть. И хочется сдаться, замереть, позволить увлечь себя на дно и успокоиться там… навсегда. Но нельзя: только плыть, дальше и дальше. Туда, где на горизонте — воображаемой — линии…
Вдох, и снова нырнуть…

«Линии — которая —отдаляется — по мере — того…»
Вдох, резкий, отчаянный, будто последний…

«По мере того, как — ты — пытаешься — к ней — приблизиться…»
Вдох — может, и правда последний?

Там, на горизонте — красивый город. Там тепло, там полускрытая туманом летняя ночь, там свобода.
Она уже была там, она знает, что там – на воображаемом…
Намокшая одежда тянет вниз, мешает движениям. Сбросить бы ее, особенно сапоги: лучше босой бродяга, чем обутый утопленник.
Свобода отдаляется по мере того, как он… Как она…
Отдаляется с каждым гребком, с каждым взмахом усталых рук. Еще немного – и темные волны навсегда сомкнутся над головой.

«Нет, не сомкнутся: ведьма не может утонуть!»
Так что плыть — вперед и вперед…

И снова волна – откуда только взялась? – накрыла и закрутила, стараясь то ли увлечь подальше в море, то ли размазать по торчащим тут и там камням. Горько-соленая вода хлынула в горло, невозможно ярко вспыхнули звезды на ночном небе…
«Нет, черта с два!»
Вынырнуть, вдох — и снова в глубину, лишь бы хоть на немного, на фут-два, но ближе к берегу. К жизни, к свободе. А потом еще. И еще…

И последним усилием, последним выбросом магии вытащить себя из воды, швырнуть на песок, а дальше — ползком, в кусты, отплевываться и восстанавливать силы, слушая, как на оставленном им острове завывает сирена.

«Тот, кого любит ведьма, не может утонуть».

~~~

Меропа проснулась и тут же закашлялась, будто и правда наглоталась горько-соленой, до отвращения холодной воды. Запах моря, чувство намокшей, липнувшей к телу одежды… То, как она, обдирая пальцы, пыталась удержаться на берегу, не дать волне снова утащить за собой – все это было таким реальным, что в первую секунду она даже удивилась, что сидит за столом, уронив голову на отчет Амбрустера. Как она могла за секунду перенестись в Риддл-Хаус из… кстати, откуда?
Там точно был остров и скрывающий его – даже в ясную погоду – туман. Густой, с берега только его и видно, а тюрьма и все ее обитатели будто растворяются в белой холодной дымке. Меропа знала только одну тюрьму на острове – Азкабан. Туман вокруг нее она видела, когда встречала Морфина, а вот красивого города на другом берегу пролива не было. Только вересковые пустоши до самого горизонта. «Воображаемой линии, которая…»

«Не существует ни тюрьмы, ни города, я просто все придумала», – решила она ближе к вечеру. Убедила себя в том, что и в этой, и во всех прочих, до странности реальных «галлюцинациях» виновата усталость. И что наверняка сегодняшний сон – такая же глупость, как те, что пугали или удивляли ее раньше. Но ничего – вот пойдут дела на фабрике… Морфин поправится, Том перестанет капризничать и пойдет учиться магии… Она будет ложиться спать пораньше – хотя бы ближе к полуночи. И ей перестанет сниться всякая ерунда.

***

Заканчивался апрель. Дни становились длиннее и теплее, и хотелось верить, что вместе с оживающей природой и дела пойдут на лад. По крайней мере, дурацкие сны ей не снились уже месяц. Через пару недель — как раз перед ее днем рождения — они собирались встретиться с Белль, а если удастся уговорить на эту прогулку Тома — то и со всей семьей Лестрейнджей.

«…Четырнадцать, пятнадцать…» – капли сока наперстянки падали в зелье, и с каждой оно меняло цвет: фиолетовый, красный, оранжевый. Закончится третий радужный цикл – и можно охлаждать и разливать по флаконам свои тридцать пять галлеонов.

– Красивое, – Морфин давно стоял рядом, но, увлекшись подсчетом, она не заметила, что он – в который раз! – подошел слишком близко. Обнял за талию, Меропа инстинктивно отшатнулась… И зеленый цвет зелья сменился не голубым, а мутно-серым. Мерлиновы штаны!

— Ну все, хватит! — Меропа со злости так стукнула мешалкой по столу, что Морфин вздрогнул. — Ты меня… достал! – пусть этому слову и не место в лексиконе настоящей леди – но у нее никогда по-настоящему не получалось ей быть. Она старалась, но… эта его выходка стала последней каплей.
– Я старалась, правда. Но больше не могу, не могу, понимаешь?! Я… я ухожу! — вот она и сказала это. И почти не страшно было, и получилось. Ну, сжалось сердце на секунду, но ему, сердцу, так и положено.
— С этой минуты живи, как хочешь. Можешь остаться здесь, можешь переехать в Лондон. Или познакомиться с бабушкой и родственниками – они чистокровные, не сомневайся даже. Они о тебе позаботятся, если сам не сумеешь. А я…

Меропа взмахом палочки очистила котел – все равно зелье непоправимо испорчено. Призвала с полок и сложила туда пузырьки, мешочки и коробки с ингредиентами… кажется, больше ничего принадлежащего именно ей в доме не осталось? А-а, все равно – только бы убраться поскорее.

«Только не оглядываться, не оглядываться, а то не смогу…» — уговаривала себя, и все-таки обернулась, услышав тихое:
— Меропа…
А как было удержаться, когда брат – едва ли не впервые после возвращения из Азкабана – заговорил с ней по-человечески?! Сам, без ее напоминаний!
— Меропа, я не смогу без тебя. Я без тебя умру.
«О, господи!»
Поставила – почти уронила – котел. Ненадолго же хватило ее решимости!
— Ну… хорошо. — На Морфина, стоявшего посреди комнаты, сгорбившись, опустив руки, — как в тот день, когда он вернулся из тюрьмы — было больно смотреть. Но стоило сразу объяснить, при каких условиях она останется. Чтобы больше никогда не было подобных… недоразумений.

И она говорила и говорила: что теперь они будут разговаривать только по-человечески – более того, только на правильном английском, научиться которому ему поможет или она, или профессор Соур. Что Морфину обязательно нужно будет помириться с Томом. (Как она будет уговаривать на это сына, Меропа пока не представляла, но была уверена, что справится). И что пусть уже подумает о том, что пора обзавестись семьей и стать настоящим главой рода Гонтов!
Морфин, казалось, со всем соглашался. Вскинулся было, когда она упомянула Соура, но ничего не сказал, а потом только кивал, размеренно, как китайский болванчик, то и дело бормоча: «Не смогу… умру… не уходи…»

— Ты все понял? — спросила Меропа, выговорившись.
— Я понял. Твой змееныш… и этот, магл… Маглы… да, я все понял. Не уходи…
— Мне пора. Завтра вернусь, и мы все обсудим. — И она вышла, хлопнув дверью только немного сильнее, чем хотелось бы. Но ограждающие чары проверить не забыла. Войти можно, выйти – только тем, кто этим путем вошел. Промелькнула мысль, что стоило бы сделать так, чтобы и войти могла только она… нет, незачем: маглам туда и так не попасть, а другие волшебники в их краях не живут.

***

До Большого Хэнглтона Меропа решила дойти пешком – старый, проверенный способ привести мысли в порядок. Но сегодня ей и с этим не повезло: до фабрики осталось мили две, когда ей повстречался Росси. Он как раз то ли быстро шел, то ли очень медленно бежал в сторону их деревни.
— Ой, госпожа Риддл! Так вы уже все знаете? И что делать будем, а? Вам бы с мистером Томасом поговорить с ними, а? Они ж меня не слушают!

Мерлин, а там уже что случилось? Что она должна «уже знать»?! Неужели что-то не так с установкой нового оборудования? «Не слушают». Кого он имеет в виду, рабочих? Но почему они не выполняют его указаний?

— Так что делать-то? Вам бы обоим поговорить, а еще лучше – только мистеру Томасу. Не обижайтесь, хозяйка, но в таких делах иногда мужской характер надо проявить.
— Да что случилось? Ты можешь внятно объяснить, что произошло?
Росси в смятении уставился на нее.
— Ой, миссис Риддл… Что, правда не знаете? — кажется, ее взгляд был достаточно выразительным, и он продолжил: — Так у нас это… Забастовка!

@темы: "Наследница Слизерина", Меропа Гонт, Том Риддл, высокий рейтинг, гет, джен, драма, макси, романс

Комментарии
2015-06-17 в 17:56 

Я все еще с удовольствием читаю. Очень хотелось бы написать комментарии ко всем главам, вышедшим с последнего моего "вяка", но увы, в голове перекати-поле, и ничего внятного сказать не могу. Поэтому, просто творите дальше! Я очень-очень жду, что же там дальше. Смирился ли Морфин с тем, что на змеюшку посягать нельзя, и нужно вести себя "типадостойно" и жениться на ком-нибудь менее чистокровном, чем Гонты; поговорит ли мелкий Томми с дядюшкой в приказном тоне на парселтанге;
Очень интересно, во что вляпался Том-средний: тот, кого любит ведьма, никогда не утонет - это впечатлило. Отправился, идиот, на поиски приключений. Вот просто взять и поверить, что любишь человека - не судьба, надо пройти через огонь, воду и медные трубы, чтобы понять, что чувства настоящие, а не наколдованные.
А Меропу поздравляю с первой искренней подругой, Белль мне очень нравится.

2015-06-18 в 02:34 

vlad.
Собственно, это всё
DrAU_Ra, это здорово, что все еще читаете! Надеюсь, там уже и до финала не так далеко осталось (по карйней мере, до конца 3-й части).

Смирился ли Морфин с тем, что на змеюшку посягать нельзя, и нужно вести себя "типадостойно" и жениться на ком-нибудь менее чистокровном, чем Гонты; поговорит ли мелкий Томми с дядюшкой в приказном тоне на парселтанге;
Об этом будет уже в следующей главе :)

Вот просто взять и поверить, что любишь человека - не судьба,
Ну, что любит - он знает. Это он так разлюбить пытался - Меропа же, при всей к нему любви, относилась к нему о-очень снисходительно. А такому, как Том, это терпеть...

А Меропу поздравляю с первой искренней подругой, Белль мне очень нравится.
Ага, я ее тоже люблю :) (там ниже еще вбоквел про нее есть).

2015-06-28 в 00:02 

venbi
Бедная Меропа... С одной стороны я ее могу понять - ей трудно бросить Морфина, а с другой - у нее чувство самосохранения не от слова "совсем"... Чем сильнее становится Морфин, тем он для нее опаснее.

2015-06-28 в 07:56 

vlad.
Собственно, это всё
venbi, у нее чувство самосохранения не от слова "совсем"...
Увы. Уверила себя в том, что он никогда не сможет ей навредить.читать дальше

   

Книжные полки

главная