vlad.
Собственно, это всё
Проигрыш третий, непоправимый

Январь, 1996

Снаружи донесся гул, будто ураган поднялся. Сильные ветры не были редкостью здесь, особенно в это время года, и лежавший на узкой койке Родольфус внимания бы не обратил, если бы не легкое, почти позабытое покалывание в пальцах. Именно так он всегда ощущал присутствие сильной магии.
Поднялся, подошел к наружной стене, провел ладонью по старой, почерневшей от времени кладке. Вдруг показалось, что камни, еще вчера неподвижные, едва заметно покачиваются, как гнилые зубы в челюсти старика-нищего. Толкнул: задрожали сильнее, скреплявший их раствор посыпался, пачкая руку серой пылью.
Дыхание перехватило, и Родольфус вернулся к кровати, упал на нее, уверенный, что сходит с ума. Сколько раз он представлял себе именно такое: стена рушится, тяжелые камни разлетаются по ветру, будто бумажные птички-записки по министерским коридорам. Шаг вперед – и свобода. Каждый день представлял, подсовывал картинку снующим вдоль решетки дементорам. Их наверняка уже тошнило от такой однообразной диеты.
Гул усиливался, давил на уши, тараном врывался в мозг. Камни тряслись уже явственно, держась вместе только силой инерции. Вот выпал первый из них, и остальные, точно дождавшись, посыпались вниз горошинами. Огромными угловатыми горошинами не легче сотни фунтов каждая...
В проем ворвался студеный январский ветер, охладил пылающее лицо, кашлем вывернул легкие, сливаясь с отчаянным криком:
– Я... Да-а! Свободен!!!
Шаг вперед – свобода... Свободное падение. Ветер сжал в ледяных объятиях, а серые волны стремительно приближаются.

***

– Идиотом был, идиотом остался, – Белла меряла шагами гостиную. Рваная, угловатая тень металась за ней, то скользя по полу, то взмывая на стены, то на мгновенье замирая сказочным чудовищем. – А если бы я тебя не поймала?
– Искупался бы, – пожал плечами Родольфус. Если бы... Если бы у лошади были крылья и клюв, она была бы гиппогрифом. К чему теперь себя накручивать, беспокоясь из-за неслучившегося? Он был дома, Белла была рядом... Жизнь продолжалась, пусть и перепрыгнув через четырнадцать лет кошмара. И можно было считать, что он в итоге победил.

А ведь когда-то казалось, что проиграл – явно, непоправимо.

***

Декабрь, 1981

– Да не знают они ничего, не знают, – казалось, еще немного, и Крауч совсем перестанет соображать, и его тихий, спокойный голос законченного отличника сорвется, переходя в отчаянный вопль. – Мы ошиблись, Белла, ты слышишь, мы ошиблись...

– Руди, он прав, – У брата голос не дрожал, но чувствовалось, что и ему не по себе от разворачивающегося у них на глазах действа. – Уйми свою ненормальную и сматываемся, пока сюда не явилась половина аврората.

Легко сказать: уйми. Палочка в руке Беллы чуть подрагивала, но луч заклинания не отпускал корчившееся на полу тело. Голос Лонгботтом давно сорвал, и теперь из его горла вырывались только тихие, но от этого еще более страшные хрипы.

– Ты... не можешь... не знать... – Белла хрипела не хуже пленника.

Подошел, встряхнул за плечи, развернул к себе, обрывая заклинание. На мгновенье сердце ёкнуло, когда встретился с совершенно безумным взглядом. Но взял себя в руки, рявкнул:
– Хватит!
Вроде, дошло: взглянула почти осмысленно.
– Что ты предлагаешь?!
– Сядь! – подтолкнул ее к одному из кресел у камина. Вроде несильно, но жена отлетела, рухнула в темно-зеленую плюшевую глубину. – Я с ними поговорю.

Сначала шагнул к Лонгботтому. К Фрэнку этому, скорчившемуся на ковре, где к ярко-красным пятнам экзотических цветов теперь добавились темно-красные. Кровь.
Носком ботинка перевернул замершее в позе эмбриона тело. Лицо — один сплошной синяк, губы разбиты, одно ухо полуоторвано. Смотреть противно.
Преодолевая брезгливость, присел рядом, взглянул в глаза с красной сеточкой сосудов. И ни следа, ни намека на страх – только вызов. Мразь.

Сдвинулся в сторону затихшей рядом его жены... А вот и страх появился, да какое там – настоящая паника.
– Нет... – прохрипел.
За себя, значит, не боится, только за нее? Ладно, не плачь, не съем я твое сокровище. Когда-то ведь не съел.

Поднял ее, усадил, прислонив к ближайшей стене:
– Эннервейт!
Открыла глаза, закашлялась. И тоже зашарила взглядом по комнате, наткнулась на этого – и губы задрожали.
– Мы правда... ничего... не знаем... – прошептала.
Приподнял за подбородок, заглядывая в глаза – как тогда, в лесу.
– Позволишь убедиться? – и провалился в темный туннель огромного зрачка. Радужки почти не видать... «Ореховой» – помнит, помнит – радужки.

Палочка...
«Левиоса»...

Так, это видели, дальше.
Полет, небо над головой...
А сейчас...

И тут она спокойно, мягко выставила его из своего сознания. Как хозяйка респектабельного магазина на Диагонн-аллее выпроваживает забредшего погреться бродягу. Твою же мать!
– Алиса, сейчас не подходящее время для таких шуток. Я не закончил.
Снова откашлялась. Заговорила, едва шевеля губами. Родольфусу пришлось даже наклониться, чтобы разобрать слова:
– Метод Селдона... не самый лучший... – усмехнулась: – Ты так ничему и не научился... И ничего... ничего не понял...
Подняла руку – обломанные ногти, кожа на запястье содрана – протянула к нему. Погладила по щеке. Родольфус спиной чувствовал изумление брата, Беллы, Крауча.
– Мне очень, очень тебя жаль, – прошептала. И ведь не врет, не рисуется, действительно жалеет. Не сочувствует, а именно жалеет – гадостно так. С едва заметной ноткой брезгливого превосходства над тем, кто заведомо слабее. Кого можно использовать и выбросить, на прощанье поблагодарив за помощь следствию!
Рванул ее к себе, не обращая внимания на протяжный, мучительный стон.
– Легиллементс!
Блок. Жесткий, тупой блок. Такие ставят ученики на первых занятиях, когда еще не знают про более тонкие способы защиты сознания. Или очень сильные маги, уверенные в том, что соперник уступает во всем. Лорд, помнится, не утруждал себя тонкостями, которым учил их.

– Ничего... у тебя... не выйдет.

Даже так...
Она что, совсем ни черта не соображает?! Не понимает, что иногда надо просто уступить? Что есть сила, против которой бороться бессмысленно – вроде едва не угробившегося их в лесу холода?
Вытащил, выскреб из потайных уголков души всю злость на нее. На дурацкий «Экспелиармус», сразу после того, как он спас их шкуры... На «угадай, как меня зовут»... На ее записку... На брезгливую, снисходительную жалость...

– Круцио!
А теперь слабо удержать защиту?

Снова взглянул в глаза, проходя дальше, сметая любую попытку помешать. Искал то, что ему было нужно, краем сознания отмечая, как отброшенные им за ненадобностью картинки-воспоминания вспыхивают факелами, съёживаются, сгорая, исчезая навсегда. Да, и то, как она проводит губами по его щеке... Как разворачивает, читает светло-сиреневую записку... улыбается и бросает ее в камин... Как берет на руки ребенка... Не это, не это сейчас главное!

– Всё! – Басти тряс его, выводя из ступора, совсем как он сам недавно Беллу.
– Э-э... Что?
– Совсем... всё, – брат взглядом указал на два тела на ковре. Том самом, где ярко-красные пятна смешивались с темно-красными.

«Нет... Нет, не может быть, так не должно быть! Ты не можешь просто так уйти! Ты должна...»

А потом были вспышки заклинаний и врывающиеся через дверь и камин авроры.

Пришел в себя только в камере.
Белла сидела у противоположной стены, уткнувшись лицом в ладони. Крауч у двери, бледный, растрепанный. Басти рядом с ним, шепчет что-то, по голове гладит. Идиоты все...
Ладно, как угодно, но надо их отсюда вытаскивать.

– Значит так... – заговорил, надеясь, что голос не подведет. – Против нас – только показания сумасшедших Лонгботтомов. А значит, почти никаких. Мы пришли туда, надеясь узнать о том, куда пропал Лорд. Так и есть, согласны?
Басти и Крауч кивнули, Белла никак не отреагировала.
– И застали их уже такими. Всё понятно?
Снова синхронный кивок.
– А еще лучше – я говорю, вы молчите и соглашаетесь. Ясно?
Белла, наконец-то, подняла голову:
– Ты уже поговорил... Поговорил, сволочь! – ее голос, и без того резкий, сорвался почти на визг: – Что, что эта дрянь сказала тебе?! Почему?! – и вдруг зарыдала отчаянно: – Ты всё, всё испортил!
Вскочила, подбежала к дверям:
– Я ни в чем, ни в чем не раскаиваюсь! Не надейтесь! Лорд вернется, обязательно вернется! И наградит тех, кто всегда был верен ему!
Дверь открылась, впуская черную тень и жуткий, мертвящий холод.

Четырнадцать лет холода, отчаяния и надежды на то, что когда-нибудь камни его тюрьмы разлетятся, даруя освобождение. И снов, в которых он то прятал в карман лимонно-желтую резинку, то раз за разом шагал в зияющий в сросшихся за века глыбах проём.


@темы: джен, гет, высокий рейтинг, Родольфус Лестрейндж, Рабастан Лестрейндж, Проигрыши, Басти и другие, Алиса Лонгботтом, драма, миди